Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Садились семь машин. Кондрат встретил меня молча, забрался на крыло и протёр мне фонарь, хотя тот был чистый. Клава обходила стоянку с фанеркой и записывала расход: номер, стволы, снаряды. Против номера Ремизова она провела черту через всю строку и пошла к следующей машине.

Косых устроился на колесе своей машины. Механик заправлял её, и Косых поднимал ноги, когда тот перетаскивал шланг. Пётр выбрался из кабины, постоял возле него у колеса, коснулся плеча Косых и только потом пошёл к КП.

Я докладывал Бате у КП. Командир записывал, где упал, на какой высоте и что было на башне. Потом спросил, пускать ли Косых во второй вылет.

‐ Пускать.

На стоянке меня ждал котелок, поставленный на колесо. Его принёс Артём, и каша в нём давно остыла.

Во втором вылете Косых шёл у меня третьим справа от Артёма. Работали по Лихтенбергу, где пехота выбивала немцев из пакгаузов у товарной станции. На крыше крайнего пакгауза залегли наши пехотинцы, и один из них, увидев нас, выставил над краем крыши красный флажок на штыке. Ракеты показали на паровозное депо: во дворе между поворотным кругом и штабелями шпал стояли миномёты, и дым от их выстрелов стелился по рельсам.

‐ Шестой, держись выше, вниз не лезь.

‐ Вниз не лезу.

Я накрыл миномёты с первого захода, и на втором из штабелей шпал уже тянулся дым. Пётр погнался за грузовиком, уходившим от депо по улице, и уходил за ним в сторону центра, пока я его не окликнул.

‐ Воронов, назад.

‐ Иду.

Он вернулся с набором, и Гаврилов пристроился к нему только над депо. Косых весь вылет продержался где положено, выше и правее, и на посадке сел третьим, как шёл.

На ужин он не пришёл. Спиридоныч сам понёс ему котелок через двор, прикрыв крышкой. Косых сидел в комнате у лампы и штопал носок, натянув его на кулак. Он протянул нитку, сделал стежок, ещё один и подал иголку влево, туда, где по вечерам сидел Ремизов. Рука повисла над пустой табуреткой. Косых посмотрел на иголку, воткнул её в носок и положил носок на колено. Спиридоныч поставил котелок на стол рядом с лампой и молча вышел.

Мезенцев весь вечер просидел в соседней комнате над своей картой. Он нашёл на ней сквер у насыпи, водонапорную башню и поставил карандашный крестик на квартале за сквером, сверив его с тремя ориентирами, которые запомнил с воздуха.

Дорохов перед отбоем спросил у меня разрешения переночевать в комнате у Косых. Я разрешил, и он перенёс туда свою шинель. Позже к ним зашёл Кузьмин с гимнастёркой и мотком суровой нитки, сел на пустую табуретку у лампы и до отбоя подшивал подворотничок.

Батя в тот вечер переписывал на КП фанерку, соскабливая ножом старые строчки. Дойдя до третьего звена, он отложил нож и долго смотрел на меня, прежде чем спросить.

‐ Кого к Косых?

‐ Бурцева.

Он вписал фамилию и некоторое время смотрел на светлую полосу на фанерке, где только что соскоблил строчку.

‐ За август он ни одного не сбил, — сказал Батя. — И ни разу никого не потерял.

Бурцев узнал об этом от посыльного и пришёл ко мне уже в темноте.

‐ Мне к Косых насовсем?

‐ Насовсем.

Он козырнул и ушёл к стоянке, где его машина стояла через одну от машины Косых.

Ночью я вышел на крыльцо. Артём сидел на ступеньке, а над городом на западе стояло зарево, красное снизу и бурое там, где его затягивал дым. Он подвинулся, освобождая мне место у перил, и я сел. Двадцать первого июля над мостом Ремизов крикнул мне про атаку сзади раньше, чем я её увидел. Спасибо ему в тот вечер говорил Артём.

‐ Что ты ему тогда сказал? В июле.

‐ Что ты велел передать спасибо.

‐ Но я же не говорил этого.

‐ Знаю, — сказал Артём.

Мы досидели на крыльце, пока зарево не стало бурым целиком и кукушка в доме за спиной не прокуковала два часа.

Письмо матери Ремизова я написал за полночь в сенях на крышке хлебного ларя. Про башню вышло три строчки. Ещё я написал, что накануне на разборе он поправил командира полка, и тот переставил крестик на карте.

Двадцать третьего утро выдалось ясное и тёплое. В дачных посёлках на окраине после дождя зацвели сады, и сверху казалось, что каждый домик выглядывает из белого облака, а между домиками по дорожкам перебегала наша пехота. Ковригин после завтрака уехал с Пахомычем на «бюссинге» в Карлсхорст, положив на колени карту Мезенцева с крестиком за сквером. Бурцев раньше всех взял шлемофон и встал у крыла Косых, ожидая, когда тот его заметит. Косых сидел на корточках под кабиной и щупал створки маслорадиатора. Он поднял голову.

‐ Справа держись, в сорока метрах.

Бурцев кивнул и стоял у крыла, пока Косых не обошёл свою машину. Потом он пошёл с ним к его машине, обошёл, пощупал колёса и только тогда отпустил Бурцева в кабину.

Задачу на день Батя объявил, стоя на подножке полуторки. Пятая ударная ночью начала переправляться через Шпрее у электростанции на катерах Днепровской флотилии, которые подвезли от Одера на машинах, и к утру наши держали на том берегу угловой завод. Из-за соседнего квартала по переправе била артиллерия.

‐ Над заводом свои, там красное на крыше. Бить только за ним, и заходить вдоль реки.

Я увидел реку издалека: она блестела от солнца, туда и обратно там сновали катера с пехотой. Трубы электростанции стояли на нашем берегу. На том берегу прямо у воды темнел кирпичный заводской корпус с пилообразной крышей, и по его коньку тянулось красное полотнище. За заводом, в квартале через улицу, из дворов вспыхивали выстрелы.

‐ Шестой, с ведомым наверх. Смотри воздух.

‐ Смотрю воздух.

Над заводом я не прошёл ни разу. Заходили вдоль реки с юга, уходили с разворотом над водой, и на каждом заходе я держал красную метку на коньке слева от себя. Орудия стояли во дворах за заводом, два прямо в воротах, и на втором заходе у одного из них взорвался передок со снарядами.

На третьем заходе пехота пустила ракеты во двор, который примыкал к заводу стена в стену. Там я бил короткими и выводил машину раньше обычного, чтобы