Небесный этюд 3 - Слава Лунич

номерам. На первый вопрос вышла одна строка: Ремизова нет с двадцать второго, Косых теперь летает с Бурцевым. Кузьмин звено принял, только ведомым у него Дорохов, Лапшина мы потеряли над Кюстрином двадцать девятого марта. Воронову звезду вручили четырнадцатого. Про Гаврилова как в прошлый раз: из розыска ответа нет. Напоследок я приписал про хлеб и про реактивного, которого не догнал.

Тридцатого с утра Ковригин прибивал над дверью пекарни флаг к Первому мая. Сделал его из немецкого, найденного на чердаке: белый круг из середины вырезал ножницами, а дыру зашил куском красной бязи. Артём держал стремянку, а замполит вбивал гвозди и через раз попадал себе по пальцам.

Дивизия запретила стрелять по центру: свои там в каждом квартале вперемешку с немцами. Два вылета прошли пустыми. Шестёрка висела над дымом, смотрела вокруг, в воздухе так никого и не было.

Около четырёх Батя положил трубку, вышел к стоянкам и, не дожидаясь построения, объявил: над рейхстагом наше знамя, водружено в четырнадцать двадцать пять. Артём подбросил шлемофон и поймал его одной рукой, Гаврилов полез обниматься к Петру, а Спиридоныч выскочил из пекарни с черпаком и колотил им по пустому бидону, хотя до ужина оставалось три часа.

‐ Тысяча четыреста девятый, — сказал Пахомыч. — Считай, приехали.

Про четырнадцать двадцать пять я знал точно. К этому часу у рейхстага взяли только ступени главного входа, а знамя на крышу поднимут ближе к ночи. До тысяча четыреста восемнадцатого дня по счёту Пахомыча оставалось девять.

Последний вылет был в девятом часу. «Липа» держала нас на полутора тысячах над центром и повторяла, чтобы не стреляли ни по чему. Над излучиной Шпрее снова открыла огонь башня у зоопарка, и разрывы выскочили перед шестёркой по курсу. Я перевёл всех ниже на тысячу, и башня стала бить с перелётом.

С разворота над водой я увидел рейхстаг: серую громаду с четырьмя угловыми башнями и голым железным каркасом купола. Из окон верхнего этажа било пламя, через площадь перед зданием тянулись трассы, и на стене у главного входа вспухали разрывы. Флаг не разглядел ни на куполе, ни на башнях.

Садились против солнца, которое уходило за дым над городом, и над дверью пекарни на просвет темнел заплатой ковригинский флаг.

Глава 18

Первого мая с утра моросило, облака висели на восьмистах метрах. Полк построили у пекарни под ковригинским флагом, и замполит прочёл первомайский приказ Верховного так, что его слышали и на стоянках. Спиридоныч к завтраку выдал по два куска сахара вместо одного и налил всем по второй кружке чаю, не дожидаясь, пока попросят.

По центру стрелять по-прежнему запрещалось, и шестёрку выпустили к полудню только посмотреть воздух над городом. Над Тиргартеном облака разошлись, и в разрыве я увидел рейхстаг. На крыше у него висело красное полотнище. Подняли его туда ночью, как я и знал, и с полутора тысяч оно казалось не больше спичечной головки. Артём тоже его разглядел и закричал в эфир так, что Кузьмин велел ему не занимать канал.

Немцы в воздух не поднялись, зато башня у зоопарка ещё стреляла. Разрыв лопнул между Косых и Бурцевым, машину Бурцева отбросило в сторону, и она провалилась метров на сто.

‐ Седьмой, цел? — крикнул Косых.

‐ Цел.

Косых подождал, пока ведомый встанет на место, и до конца вылета держался к нему ближе, чем положено. Над правительственными кварталами стоял дым, а по восточным улицам, уже нашим, тянулись колонны грузовиков. На посадке у Дорохова лопнула покрышка, и машину утащили с полосы тягачом.

К ужину Спиридоныч выставил на столы в пекарне трофейные консервы с немецкого склада: сардины в плоских банках, которые открывали ножами, и плавленый сыр в тюбиках. Батя пришёл с флягой, налил комэскам по полкружки, поднял свою и сказал одно слово: «Дожить». Выпил стоя и ушёл на КП. Свою полкружку я отдал Кондрату.

Вечером я долго не мог уснуть. На западе били пушки, реже, чем вчера, и между залпами было слышно, как в сенях тикают часы. Кукушка прокуковала час, потом два. В третьем часу я вышел на крыльцо и сидел там, пока за мной не прибежал посыльный с КП.

Второго Батя собрал комэсков затемно при коптилке на КП. С запада всю ночь била артиллерия, а к утру замолчала, и сквозь окно было видно, что зарево над городом стоит уже не во весь край неба.

‐ Гарнизон сдаётся, но ночью через Шпандау на запад прорвались колонны. — Он провёл ногтем по карте от моста к лесу. — Соколов, пару туда, найти и доложить «Липе».

Поднялись, едва рассвело, и через двадцать минут под нами показалась Шпандау: старая крепость у воды, и мост через Хафель, на котором стояли сгоревшие машины. За мостом дорога уходила на запад мимо Штаакена и дальше через большой полигон, изрытый окопами ещё до войны. Сперва дорога была пуста, по обочинам валялись брошенные грузовики и перевёрнутая полевая кухня, из котла которой на асфальт натекла каша. Я прошёл над полигоном до леса, развернулся и только на втором заходе увидел колонну на выходе из-под деревьев.

Она растянулась километра на три, в ней шли все вперемешку: грузовики, штабные легковушки, повозки, пешие солдаты без строя и женщины с детскими колясками. Кто-то махал нам белой простынёй с повозки.

‐ «Липа», я «Кама». Колонна на дороге за Штаакеном, голова у развилки в лесу, в ней гражданские.

‐ Понял, «Кама». Колонну не трогать, туда идёт танковая бригада.

Я повёл пару вдоль колонны на трёхстах метрах. У развилки в голове стоял полугусеничный тягач с четырёхствольной зениткой в кузове. Когда мы поравнялись с ним, расчёт развернул стволы и дал очередь. Трассы прошли мимо меня и упёрлись в Артёма.

‐ Второй!

‐ Цел! — выкрикнул Артём. — По крылу попало.

Я развернулся над лесом и зашёл на тягач сбоку, поперёк дороги, чтобы очередь не легла на повозки. Расчёт успел опустить стволы. Первая моя очередь прошла по кузову, вторая по кабине, тягач съехал в кювет и лёг набок, а люди на дороге кинулись в лес по обе стороны.

С севера по просеке к развилке уже выходили танки, пять тридцатьчетвёрок с пехотой на броне. Голова колонны встала. Солдаты бросали винтовки в кювет и поднимали руки, а женщины с колясками так и остались посреди дороги.

‐ «Кама», танки на месте. Идите домой, — отозвалась «Липа».

Артём держался справа, но плоскость у него была