История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

титулам немалую роль играло желание получить право препятствовать тому, чтобы их, хотя бы отчасти, присваивали его матери. Ибо лесть сенаторов в адрес Ливии доходила до крайности. Одни хотели, чтобы её называли матерью отечества, другие предлагали добавлять к имени Тиберия сын Юлии (так звали Ливию после усыновления её по завещанию Августа). Некоторые даже предлагали воздвигнуть алтарь усыновления и прочие подобные низкопоклонства. Тиберий воспротивился всему этому, заявив, что «не следует расточать женщинам столь великие почести», и что он будет столь же сдержан в том, что касается его самого. Он не позволил даже дать Ливии ликтора, хотя весталки пользовались этой привилегией. Одним словом, он рассматривал всё, что возвышало его мать, как умаление собственного величия.

И у него были основания так думать. Ливия была властной и честолюбивой. Привыкшая к тому, что Август советовался с ней и допускал её к управлению, она считала себя вправе разделять власть сына, которому, к тому же, была обязана троном. Тиберий же был бесконечно далёк от того, чтобы на это согласиться. Отсюда – охлаждение между ними, которое постепенно усиливалось и, не перерастая в открытую вражду, привело в итоге к полному равнодушию сына к матери.

Тиберий был более щедр к Германику, которого, без сомнения, любил ещё меньше, но которого боялся. Он испросил для него у сената проконсульскую власть – одну из составляющих императорского могущества – и предложил отправить к нему сенатскую делегацию с соболезнованиями по поводу смерти Августа. Для Друза, который был назначен консулом и находился в Риме, подобных почестей не требовалось.

Затем Тиберий назначил двенадцать преторов на следующий год, следуя спискам Августа. Веллей Патеркул с гордостью упоминает, что был среди них вместе со своим братом, так что они стали «последними кандидатами, рекомендованными Августом, и первыми – Тиберия».

Это назначение произошло по-новому. До тех пор, хотя воля принцепса сильно влияла на выбор магистратов, некоторое значение имели и голоса триб. Теперь же Тиберий передал право выборов от народа сенату. Это изменение вызвало лишь слабый ропот в народе, но очень понравилось сенаторам, избавленным от разорительных подкупов и необходимости заискивать перед последними из граждан. Тиберий же проявил умеренность, которая их вполне удовлетворила: он рекомендовал четырёх кандидатов, которых нельзя было отвергнуть, а остальных оставлял на свободное голосование.

Однако остался след прежнего обычая. Те, кого избирал сенат, выходили из места собрания, чтобы предстать перед народом, и там их имена провозглашались глашатаем.

Перемена, о которой я говорю, стала в некотором роде последним ударом по власти народа, у которого больше не осталось обычных собраний, где он мог бы хотя бы символически осуществлять свои прежние права. Тем не менее, при Тиберии народ ещё участвовал в голосовании при принятии некоторых законов. Но впоследствии законы заменили сенатусконсультами, и таким образом сенат, наконец, присвоил себе все права, которыми некогда обладал народ, и остался единственным представителем республиканского тела.

Пока в Риме всё протекало спокойно, одновременно вспыхнули два яростных мятежа – один в Паннонии, другой в Германии, словно в подтверждение слов Тиберия, который, желая описать шаткость своего положения в начале правления, говорил, что держит волка за уши. Общей причиной обоих восстаний была лишь смена императора и жажда гражданской войны, которая могла бы принести солдатам такие же награды, какие их предшественники получали в прежние времена. Следуя порядку изложения Тацита, я начну с мятежа в Паннонии.

Три легиона были собраны в одном лагере под командованием консулярия Юния Блеза, который, узнав о смерти Августа и воцарении Тиберия, счёл необходимым на время приостановить военные учения, чтобы дать место противоположным чувствам – скорби и радости. Нет ничего опаснее, чем держать вооружённую толпу в праздности. Этот перерыв в занятиях дал солдатам повод к своеволию, раздорам, к восприятию дурных советов; одним словом, любовь к удовольствиям и безделью опьянила их, дисциплина и труд стали для них невыносимы.

Среди них был некий Перценний, некогда глава одной из театральных банд, которые часто устраивали шумные беспорядки во время игр в Риме. Позже он стал солдатом, но сохранил от общения с комедиантами дерзкую болтливость и наглость заводилы. Улучив критический момент, когда умы невежественной толпы начали бродить из-за неопределённости их участи при новом правителе, Перценний принялся сеять семена бунта – сначала в частных ночных беседах, а затем по вечерам, когда лучшие и благоразумные уже расходились, собирая вокруг себя самых развращённых в армии. Наконец, почувствовав поддержку и набравшись смелости, он стал устраивать почти что собрания, разжигая мятеж самыми возмутительными речами.

– Почему, – говорил он, – столько храбрецов повинуются, как рабы, горстке начальников, из которых никто не лучше нас? Когда же мы осмелимся требовать облегчения наших тягот, если не пойдём с прошением или с оружием в руках к князю, только что вступившему на престол и ещё не укрепившемуся? Довольно и слишком долго наша трусость держала нас под ярмом, до того, что мы терпим, как старые солдаты, согбенные годами и покрытые ранами, вынуждены служить по тридцать и сорок лет. Даже получив отставку, мы не освобождаемся от трудов: нас оставляют под знамёнами, чтобы мы под именем ветеранов несли те же тяготы. А если кому-то и удаётся избежать стольких опасностей и лишений, их ссылают в дальние края, где они получают болота или бесплодные горные земли, которые именуют наделами. Сама служба столь же неблагодарна, сколь и тяжка. Мы продаём тело и душу за десять асов в день, а из этого жалкого жалованья должны оплачивать одежду, оружие, палатки, откупаться от бесчеловечной жестокости центурионов, покупать себе хоть какие-то послабления. А взамен – удары, раны, зимние лишения, летние походы, опасная война или бесплодный мир – вот вечные спутники нашей доли. Нет иного средства, товарищи, кроме как установить законы, по которым мы будем служить. Жалованье должно быть полным денарием (то есть шестнадцать асов), срок службы – не более шестнадцати лет, а после этого нас не должны задерживать в строю, но выплатить награду деньгами прямо в лагере, где мы получим отставку. Разве преторианские когорты, получающие двойное жалованье и через шестнадцать лет свободно возвращающиеся домой к своим пенатам, подвергаются большим опасностям, чем мы? Я не хочу умалять их заслуг в спокойной службе в городе и у дворца, но мы, стоящие среди диких племён, видим врага прямо перед своими палатками.

Толпа, слушавшая Перценния, отвечала ему шумным одобрением, и, подкрепляя его слова и подстрекая самих себя, они с горькими упрёками показывали следы побоев от начальников, другие – седины, большинство – изношенную одежду и полуголые тела. Наконец, они дошли до такого неистовства, что нарушили основные устои дисциплины, попытавшись объединить три легиона в один. Взаимная зависть помешала им осуществить этот замысел, поскольку каждый легион хотел, чтобы именно его имя носил новый объединённый корпус. Тогда они ограничились тем, что собрали вместе трёх орлов и тридцать когортных знамён, а заодно начали сооружать трибуну из дёрна, словно собираясь провозгласить нового императора. Ведь именно главнокомандующий имел право всходить на такую трибуну, чтобы обращаться к солдатам.

Пока они трудились, явился Блез. Он стал укорять их, хватая некоторых за руки, и воскликнул:

– Лучше обагрите руки моей кровью! Убить легата – меньшее преступление, чем восстать против императора. Если оставите мне жизнь – оставайтесь верными. Если лишите её – моя смерть послужит князю, ибо ускорит ваше раскаяние!

Но, несмотря на его крики и увещевания, работа продолжалась, и трибуна уже почти достигла высоты груди, когда, наконец, сломленные упорным сопротивлением командира и, без сомнения, старших офицеров, они оставили своё предприятие.

Влез, после этого первого шага, искусно представил им, что желания легионов не должны быть доведены до императора посредством мятежей и беспорядков. Что их требования превосходят все, что когда-либо было выдвинуто либо старыми римскими