Фаэрн. Ломаная спираль - Владимир Воробьев

ощутил это первым — как люди ощущают перемену давления перед грозой. Только вот гроз в Подземье не бывает. То, что осталось от мифальной сети города после гибели сердца, было рваным полотном, а не привычным ровным и плотным полем. Не живым уже в прежнем смысле, но и не мёртвым, а судорожным, больным, как сбоящее сердце. Импульсы периодически разрывали напряженные каналы: толчок, толчок, пауза, сбой, снова толчок. Разорванные силовые пути были не в силах сдерживать сложный и пагумный фон окружающего фаэрзресс.

В стенах тоннеля, ведущего к Северному склону, зеленоватые прожилки фаэрзресс мерцали ярче обычного. Кельрак остановился и приложил ладонь к камню. Тёплое, живое покалывание — знакомое по пещерам Нижнего Подземья, по лаборатории Тазаонара. Но здесь, под остатками поля городской мифали, его просто не должно было быть. Работающий ранее мифаль отсекал это излучение, как стена отсекает ветер.

Книга Полкотела, спрятанная во внутреннем кармане мантии, вновь едва ощутимо нагрелась.

Кельрак убрал руку. Прожилки мигнули — три короткие вспышки и пауза, три и пауза — и погасли. Тот же ритм, что в пещерах на марше. Только теперь он был внутри города. Очень скверно, подумал он. И двинулся дальше, не оглядываясь на каменную стену, в глубине которой зеленоватый свет и дальше продолжал пульсировать — тихо, настойчиво, терпеливо.

Город казался не столько раненым в драке, сколько тяжело больным. Рана кровит, зияет, болит — но остаётся чистой. Здесь же по городу струились миазмы чуждой заразы, и Кельрак впервые подумал, что переворот Куавитры был не началом беды, а всего лишь следствием, через которое в че'иль просочилось нечто более древнее и опасное.

* * *

Че'иль Тагник'зур'с как-то неправильно. Кельрак смотрел на город через аркан Дальнего взора, словно бы сам находился где-то под потолком циклопической пещеры, ближе к стенам Северного склона. Перед ним и остальными членами отряда раскинулось подрагивающее в воздухе полотно, похожее на настоящее окно, а не на магическую проекцию. Он смотрел на город, который знал с рождения, и совершенно не узнавал его. Две башни Обители — Верхняя и Левая — были разрушены, их стены оплыли, как свечи, и застыли бесформенными каменными оползнями. Остаточные линии мифали мерцали рвано, как пульс умирающего: местами они ещё держали, и там ссун-камни горели привычным тёплым светом, но местами проваливались в чёрные дыры магической сети, и там царила настоящая, подземная темнота. Портальные чары, поддерживающие чистоту воздуха, сбоили — ветер, тянувшийся из глубины, нёс запах серы, гари и опасности, которую город совершенно не ожидал.

— Красиво, — бросил Дуга за его спиной, жуя. Без иронии — он только лишь констатировал факт. Горящий город и в самом деле был зрелищем редким и в чем-то великолепным.

Дуболом жевал сушёный гриб и считал. Считал — как всегда, когда было не по себе. Город располагался в пещере, как чудовищный сталагнат, вросший в свод и стены, и первое, что отметил дварф — это необычная архитектура. Не красота — красоту в его профессии оценивать было некогда, — а инженерная мысль. Сталактиты-башни, соединённые переходами-мостами, уступы, вырубленные в стенах пещеры, террасы, по которым можно было спускаться от верхних ярусов к нижним — всё это было построено с расчётом в первую очередь на оборону. Каждый ярус простреливал нижний. Каждый мост можно было обрушить. Каждая башня была крепостью. Только вот крепость эта оборонялась сейчас не от внешнего врага, а от самой себя. Дуга видел осаждённые города. В Тэферии — Карлхайм, где магократы три недели морили голодом имперский гарнизон. На Северном побережье — Стальной мыс, где пираты сожгли порт и ушли ещё до рассвета.

Каждый раз было одно и то же, ведь любой город — это люди, а не стены. Стены горят, стены рушатся. Люди прячутся, бегут, предают, сражаются. Этот же город… Дуга смотрел на фиолетовое пламя, лижущее основания башен, на чёрные провалы в магической сети, на пустые улицы Северного квартала — и думал о том, что в этом городе нет беженцев. Никто никуда не бежал.

Либо победили, либо погибли, либо спрятались. Третьего не дано. Странный, жестокий, великолепный город чудовищных темных эльфов.

— Восемь ярусов, — пробормотал он вслух, оценивая защитные позиции в видимой части квартала, и почти беззвучно присвистнул. — Не менее тридцати башен, семь мостов на прямой видимости. Гарнизон?

— Был — три тысячи саргтлин Дальней стражи, — ответил Кельрак, не оборачиваясь. — Сейчас — можно только гадать. Куавитра явно перетянул часть сил, а часть просто перебил.

Дуга кивнул. Три тысячи — это серьёзно. Даже тысяча, рассредоточенная по городу, — это очень серзьезные проблемы. А их только лишь восемнадцать Чертей, чародей и пророчица.

— Мы же не будем штурмовать этот котел? — спросил он наконец. Это прозвучало не столько вопросом, сколько проверкой на очевидность.

— Верно, — подтвердил Кельрак.

— Сколько их? — спросила Маята, лёжа на краю уступа и разглядывая улицы через трофейную подзорную трубу.

— Патрули — десятки. На площадях — сотни. У башен Обители — тысячи, но большинство — обычные саргтлин, не маги. — Кельрак говорил ровно, раскладывая глобальную проблему на маленькие числа и какие-то признаки. — Фиолетовое пламя — это фирменная магия Куавитра, его почерк.

— Входы? — Маята перешла к делу.

— Четыре основных, и все перекрыты. Восемь служебных — минимум половина тоже. — Он помолчал. — Но есть лаборатория Тазаонара. Она вне города, вне мифали. Оттуда ведёт тоннель к Северному кварталу. Старый, дуэргарский, и он официально завален. Неофициально…

— Ты уже был там, — закончила Синаэ.

— Конечно.

* * *

Тоннель действительно был завален — но завален грамотно, с потайным проходом, который знали четверо: Тазаонар, Синаэ, Кельрак и старый дуэргар рунный мастер, который естественно вряд ли смог бы что-то кому-то рассказать. Проход был узким, на одного, и тянулся через толщу скалы на четверть лиги, выходя в подвал заброшенного складского здания в Северном квартале. Дуга застрял на четвёртом шаге. Плечи упёрлись в стены, топор на спине скрежетнул по потолку, и дварф вынужденно замер, выругался и выдохнул — как учили в шахтёрской молодости, до конца, до самой-самой пустоты в лёгких — и протиснулся боком, обдирая броню о камень. Стены были гладкие, отполированные до блеска: дуэргарская работа, что было понятно с первого прикосновения. Его дальние родственники по крови, хоть и не по нраву, резали камень чисто, без сколов и без дефектов, с тем особым изяществом, которое дварфы ценили больше золота и называли просто — мастерством.

Проход шёл под уклон, извиваясь, потому что каждый поворот был готовым оборонительным рубежом. Старый каменщик знал своё дело. Дуга мысленно