Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

Уговорить человека трудно. А цифру, где стоит его собственная фамилия, уговаривать не надо.

* * *

Восемнадцатого я отправился в район не на санях с попуткой, как обычно, а пешком, в темноте, в половине шестого утра, потому что мне надо было успеть в два места сразу, а расписание попуток в феврале пятьдесят четвёртого года — это, я вам доложу, вещь, существующая исключительно в разговорах.

Дел у меня было два, и первое было не про выборы.

Седьмого ноября, в Осташине, я обещал сестре зайти в роно и спросить, с какого класса берут в медицинское. С тех пор прошло сто три дня, и за эти сто три дня я был в райцентре четыре раза, и все четыре раза находилось что-нибудь важнее.

Восемнадцатого февраля я пошёл туда первым делом, до всякого райкома, и просидел в коридоре сорок минут, а потом женщина в вязаной кофте, инспектор роно, выслушала меня и сказала:

— А вы не по адресу.

— То есть как?

— Медицинские училища не в нашем ведении. Это областной отдел здравоохранения. Мы школами занимаемся.

И вот я сидел на стуле в коридоре районного отдела народного образования, в чужом тепле, между шкафом с подшивками и кадкой с фикусом, и переваривал то обстоятельство, что сто три дня подряд носил в себе вину за невыполненное поручение, которое, как теперь выяснилось, всё равно нужно было выполнять не здесь и не у этой женщины.

Женщина, впрочем, оказалась совершенно не казённой, и это, надо сказать, случалось со мной в тот год чаще, чем я ожидал: люди в учреждениях мало что могли, но, если у них находилось на тебя пяти минут, эти пять минут они отдавали целиком. Она посмотрела на мои валенки, потом на меня, вздохнула и объяснила ещё три вещи, которых я не знал и которых мне никто не был обязан объяснять.

Первое: обучение платное, полтораста рублей за год, и отменять плату пока не собираются. Второе: без документа об образовании и без справки с места жительства заявление не примет ни одно училище, и справка эта в сельской местности выдаётся правлением колхоза. Третье — и это она сказала уже в дверях, вполголоса:

— А вы девочку не тяните с подачей. У нас тут, знаете, бывает: пока справку выправят, и приём кончится.

Из роно я вышел в четверть первого и до райкома пошёл пешком, а идти там минут двадцать — мимо чайной, где в ноябре сидел весь район, мимо сберкассы с фанерным окном, мимо заколоченного собора, в котором с тридцать шестого года помещался склад райпотребсоюза и на купол которого местные мальчишки по весне лазали за голубями, — и всю эту дорогу я думал не о выборах и не о Ярцеве, а о том простом и неприятном обстоятельстве, что три из четырёх препятствий, стоявших между моей четырнадцатилетней сестрой и её медицинским училищем, снимаются одной-единственной подписью на бланке, и подпись эта — председательская.

В ноябре я эту подпись у Кобылина выпросить не мог. В феврале Кобылина сняли, и вместе с ним пропала подпись, потому что правления в колхозе теперь не было никакого: старое сложило полномочия, нового не выбрали, и все девяносто шесть дворов две недели жили в состоянии, при котором ни один человек в хозяйстве не мог получить ни одной бумаги.

Я шёл и понимал, что иду не спасать колхоз. Я иду занять пустое место, на котором лежит печать.

В райкоме меня приняли через час, и этот час я просидел в приёмной, где, кроме меня, ждали приёма ещё четверо, и все четверо были при должностях, и все четверо сидели ровно с тем выражением лица, с каким сидит человек, точно знающий, что разговор будет неприятный, но не знающий, насколько именно.

Приёмная районного комитета партии зимой пятьдесят четвёртого года выглядела так: два окна с намёрзшими до половины стёклами, шесть стульев вдоль стены, стол секретарши с телефоном и стопкой сводок, портрет над дверью и запах, который я потом узнавал во всех присутственных местах страны на протяжении сорока лет, — запах натопленной печи, чернил, мокрой овчины и того особого страха, который сам по себе ничем не пахнет, но откуда-то в этом наборе всё-таки берётся.

Ярцев сидел под портретом, сложив ладони домиком, и молчал ровно столько, сколько мне было неудобно.

— Садитесь, Егор Кузьмич. Слушаю вас.

— Пётр Данилович, я к вам не с просьбой. Я к вам, чтобы вы узнали от меня, а не от других: двадцать восьмого февраля я буду выдвигаться в председатели колхоза «Путь Ильича».

— Знаю. Мне доложили четырнадцатого.

Он помолчал.

— В ноябре я предложил вам работу в районе, и вы отказались, сославшись на восемнадцать гектаров, на которых не знаете, что вырастет. Теперь вы просите тот же район не мешать вам возглавить хозяйство, где эти восемнадцать гектаров велено весной перепахать. Я правильно излагаю?

— Правильно.

— И что же изменилось?

Тут я мог начать объяснять. Про должность, про клещи, про то, что отвечать за решённое легче, чем за нерешённое.

— Ничего не изменилось. Просто в ноябре мне предлагали, а в феврале я прошусь.

Ярцев впервые за два ниших разговора чуть шевельнул бровью, и я записал это себе в актив.

— Райком выдвигает своего кандидата. Товарища Сомова, Виктора Андреевича. Направлен на село по решению сентябрьского пленума, до того работал в аппарате, человек грамотный и, что важнее, честный. Мешать вам никто не будет. Помогать тоже.

— То есть?

— Буквально. — Он развёл ладони. — Собрание изберёт того, кого захочет; закон тут прямой, и нарушать его я не стану. А кого хочет собрание, мы с вами узнаем двадцать восьмого. Я, Егор Кузьмич, привык узнавать такие вещи вместе со всеми.

Он посмотрел в окно.

— И вот что вам скажу напоследок, безо всякого протокола. Если вас изберут, я вам буду мешать. Вы мне при этом вполне приятны. Просто район спрашивает с председателя, и спрашивать буду я. А если вас не изберут — я вам напомню про август и про инструктора, и напомню при свидетелях.

Сомова я увидел в приёмной.

Он поднялся мне навстречу, назвался и подал руку.

Лет ему было под сорок. Пальто городское, ботинки не по сезону, портфель новый.

— Виктор Андреевич.

— Ветлугин.

— Знаю. Мне про вас много говорили, и,