Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

райисполком отвезёте сами и тянуть с этим не будете. Печать принимайте по акту, с описью. Опись составьте сами и подпишите обе стороны. Вы привыкли сначала делать по-своему, а потом вспоминать как заведено. С сегодняшнего дня эта привычка вам обойдётся дороже.

Щёлкнул верхний замок портфеля.

— Поздравлять не буду. Я вас, честно говоря, жалею.

Ярцев ушёл раньше всех, ещё во время подсчёта, и я узнал об этом только на другой день.

У самых дверей меня взяла за рукав Марья Сазонова.

— Егор Кузьмич. Тонька у меня семилетку кончает. В педагогическое хочет, в область. Ей справка нужна.

Тридцать человек, стоявших в пробке, повернули головы.

Я стоял и понимал, что вот сейчас, вот в эту самую секунду, через полторы минуты после того, как за меня подняли девяносто шесть рук, начинается всё то, о чём меня спрашивала сестра.

— Марья Игнатьевна, — сказал я. — Справку выдаёт правление, а не председатель. Правление соберётся третьего числа. Приходите третьего.

— А ты — за?

Тридцать человек ждали ответа.

— Я скажу третьего, — сказал я. — При правлении и при всех.

Она посмотрела на меня и ничего не ответила, и по её лицу мне стало видно: услышала она не сказанное мною, а то, чего я не сказал.

В пробке у дверей стояли тридцать человек, и каждый из них держал в уме своего Тоньку — сына, дочь, племянника, — и каждый прикидывал, с чем к третьему числу пойдёт он сам и что ему за это будет; и я, стоя посреди этой пробки в собственном пальто, с чужой ещё печатью, которую мне даже не успели передать, отчётливо понял, что за четыре часа приобрёл не власть над хозяйством, а обязанность, глядя людям в глаза, отвечать на вопросы, ответов на которые у меня нет и в ближайшие годы не будет.

Последней из клуба выходила Клавдия Никитична. Она несла свои счёты и папку с четырьмя актами.

— Егор Кузьмич. Завтра в девять я вам открою сейф.

— Хорошо.

— Я вас предупреждаю заранее, — сказала она. — Вы там ничего хорошего не найдёте. Совсем ничего. Я четвёртый год туда заглядываю и всякий раз снова закрываю сейф.

Она поправила счёты подмышкой.

— И ещё. Спать вам сегодня надо. Завтра вы уже никому не сможете сказать «я не знал».

Домой мы шли с матерью через всё село, и мать за всю дорогу рта не раскрыла.

Только у калитки она остановилась и сказала:

— В рабочем-то я нарочно пошла. Чтоб видели, чья ты кровь.

И пошла в избу первой.

А я постоял ещё минуту у калитки.

Все они разошлись по домам и легли. Завтра они встанут в хозяйстве, где нет кормов, нет семян, нет сбруи и нет крыши.

Зато теперь у них есть председатель.

Глава 25

«Сейф»

Первого марта пятьдесят четвёртого года, в девять часов утра, Клавдия Никитична Рябова открыла мне сейф колхоза «Путь Ильича», и с этого поворота ключа я перестал быть человеком, который что-то думает про сельское хозяйство, и сделался человеком, который за него отвечает.

Сейф был несгораемый, немецкой работы, с двустворчатой дверцей, чугунными петлями и облупленной зелёной краской, и стоял он в углу правления с двадцать девятого года, а откуда он в этом углу взялся, никто в деревне к пятьдесят четвёртому году уже толком не помнил, хотя версий имелось три, и все три были между собой решительно несовместимы: по одной его привезли из уездного казначейства, по другой он остался от волостного правления, а по третьей — и эту рассказывали охотнее прочих — его взяли из конторы того самого Пахомова, из дома которого потом сложили клуб.

Ключа было два. Один у председателя, второй у счетовода. Мой мне передали накануне вечером вместе с печатью, по акту, с описью в двух экземплярах, как и требовал товарищ Стожаров, — и опись эту я, между прочим, составлял сам, полтора часа, и полезнее этих полутора часов у меня на той неделе ничего не было.

Клавдия Никитична повернула ключ, потянула створку и отошла в сторону.

— Смотрите сами. Я вам буду только называть, что это такое.

Дальше я излагаю содержимое этого сейфа по порядку, в котором оно там лежало, и с цифрам — без цифр тут ничего не понять.

**Верхняя полка.**

Печать колхоза, круглая, и штемпельная подушка, засохшая до состояния фанеры.

Денег наличными — тысяча двести сорок рублей. Это был весь оборотный капитал хозяйства на девяносто шесть дворов, и хватало его, если считать грубо, на покупку одной коровы средней упитанности.

Расчётная книжка Сельхозбанка. По ней за колхозом числилась долгосрочная ссуда, взятая в сорок девятом на постройку скотного двора: остаток тридцать восемь тысяч четыреста рублей, платежи ежеквартальные, с процентами, и последний внесённый платёж датирован маем пятьдесят второго года.

То есть скотный двор, с которого мы в январе сдирали крышу и кормили ею коров, был вдобавок ко всему ещё и не выплачен: за постройку, которую мы своими руками разобрали до стропил, колхоз оставался должен государству тридцать восемь тысяч четыреста рублей, и должен был платить их частями, ежеквартально, с процентами, — а не платил уже без малого два года.

— Клавдия Никитична. А что бывает, когда не платят два года?

Она помолчала — и молчала дольше, чем за всё то утро, и я успел за это время понять, что вопрос был не пустой.

— Не знаю.

— То есть как?

— А так. Это не моя часть. Я счетовод, а не банк. — Она положила книжку на место и выровняла её по краю полки. — Я вам за четыре года не сказала ни одного слова, которого не могла бы доказать бумагой, и сейчас не скажу. Езжайте в отделение и спросите сами.

И вот это оказалось в то утро самым неприятным из всего, что лежало на трёх полках, — неприятнее и тридцати восьми тысяч, и недоимки, и пустой графы: человек, знавший в этом хозяйстве решительно всё и семь месяцев подряд отвечавший мне на любой вопрос раньше, чем я успевал его толком поставить, впервые сказал мне «не знаю» — и сказал это по делу, которое касалось меня прямо и лично, и отправил меня разбираться самому, в чужое учреждение, за двадцать вёрст, где меня никто не ждал и где я до тех пор не бывал ни разу.