Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

Первым вопросом я поставил справки.

— Вопрос такой. Марья Сазонова просит справку дочери, Антонине, для поступления в педагогическое. Двадцать восьмого я сказал ей, что решать будет правление и что скажу при всех. Говорю.

— Ну говори, — сказал Пестов.

— Я предлагаю не решать по каждому отдельно. Я предлагаю принять правило и записать его в протокол.

— Какое?

— Кто кончил семилетку и поступает учиться — тому справку даём. Всякому. Без разбора, чей он и как я к нему отношусь. А кто просто хочет уехать — тому не даём.

За столом стало тихо, и первым заговорил Лыков — я на это и рассчитывал.

— Ты считать умеешь, Егор Кузьмич?

— Умею.

— Тогда посчитай. Нынче семилетку кончает девять человек. Из них семеро собираются учиться. На будущий год кончает одиннадцать. Ты за пять лет тридцать душ отсюда выпустишь, и все — молодые, все — грамотные. А работать кто останется? Мы с Никанором?

— Останется меньше, чем сейчас, — сказал я. — Это верно.

— Так зачем же ты это предлагаешь?

Тут я мог начать про будущее и про то, что фельдшер в Никольском один на четыре села, а до района четырнадцать вёрст, и что Игната Матвеевича Тюрина мы не довезли не потому, что не хотели.

Я сказал короче.

— Затем, что иначе через пять лет у меня будет колхоз, из которого никто не уехал, и в нём будет двадцать шесть мужиков и ни одного человека, который сам захотел бы тут жить.

— Складно, — сказал Лыков. — А хозяйство?

— А хозяйство — моя забота. Не их.

Голосовали. За — четверо: я, Клавдия, Дарья Гущина и, чего я никак не ждал, Настасья Прокофьевна Мокеева.

Против — трое: Лыков, Пестов и Кузьмин.

И все трое были правы, и я это знал, когда предлагал.

— Записывайте, Клавдия Никитична. Принято четырьмя против трёх.

А потом Дарья Гущина задала вопрос, ради которого, я думаю, весь вечер и сидела.

— Егор Кузьмич. У тебя сестра семилетку кончает.

— Кончает.

— Ей тоже справка нужна.

— Нужна.

— Так ты ей первой подпишешь?

За столом семь человек, и все семеро на меня посмотрели.

— Последней, — сказал я. — Как все подадут, так она и подаст. И подпишу я её после всех, чтобы никто в деревне не сказал, что я это правило под сестру придумал.

Дарья подумала и сказала:

— А ты придумал под сестру.

— Придумал под сестру, — согласился я. — А правило всё равно верное.

А за столом, впервые за весь вечер, засмеялись, и засмеялись все семеро, включая Лыкова, который только что голосовал против.

Заседание кончилось в половине девятого. Первый протокол правления колхоза «Путь Ильича» нового состава занял полторы страницы и содержал четыре вопроса, и справки в нём стояли первыми.

* * *

Третьего же, ближе к десяти вечера, я пошёл в Осташино.

Пошёл я туда попрощаться с Гречко, потому что расчёт мне выдали, а попрощаться не успели, и потому что четырнадцать вёрст ночью по насту идутся легче, чем днём.

В конторе МТС горело два окна.

Гречко был у себя, и стакан стоял на своём месте, и по тому, как он на меня посмотрел, я понял, что он ждал.

— Явился. Садись.

Он налил себе воды из графина. Я впервые видел, чтобы он что-нибудь наливал.

— Ты, Ветлугин, дурак, — сказал он. — Я тебе это в ноябре говорил и повторяю. Только теперь прибавлю.

— Прибавляйте.

— Раньше, когда на тебя писали, я мог сказать: он мой работник, я с ним разберусь по линии станции. И разбирался. Дважды. А теперь ты — председатель колхоза, и разбираться с тобой будут по линии района, и я в этой линии никто. Понял?

— Понял.

— Ни черта ты не понял, — сказал Гречко. — Ты поймёшь в мае, когда с тебя спросят за сев. — Он покрутил стакан. — Технику я тебе дам. По договору, в очередь, как всем. И вот тут, Егор Кузьмич, слушай внимательно: в очередь. Я тебе теперь помочь могу только тем, что не буду мешать. Хуже союзника не бывает.

Мы посидели ещё минут десять и не сказали, кажется, ничего важного.

А когда я уже поднялся, он положил на стол бумагу.

— На. Читай стоя, оно так лучше усваивается.

Бумага была отпечатана на машинке, с исходящим номером и вчерашней датой.

Разнарядка.

«В соответствии с решениями февральско-мартовского Пленума ЦК КПСС о дальнейшем увеличении производства зерна и освоении целинных и залежных земель Осташинской МТС надлежит выделить и подготовить к отправке в распоряжение областного управления сельского хозяйства: тракторов гусеничных ДТ-54 — 2 (две) единицы; трактористов-механизаторов — 4 (четыре) человека. Отправка 20 марта с.г. Кандидатуры согласованы. Список прилагается.»

— Кандидатуры согласованы, — прочитал я вслух. — Кем?

— А это, — сказал Гречко, — самое интересное место. Список читай.

Список был на обороте, четыре фамилии, отпечатаны через один интервал.

Дроздов Михаил Степанович, 1930 г.р.

Сазонов Никита Егорович, 1929 г.р.

Плахин Сергей Иванович, 1931 г.р.

Гущин Всеволод Александрович, 1936 г.р.

Первого я знал двадцать три года.

Второго я вытащил в августе на ток и трое суток держал там без наряда.

Третьего я учил зимой на масляных насосах.

Четвёртый — Севка, восемнадцать лет, сын доярки, тот самый, которому Игнат Матвеевич за час до смерти велел не терять пружину.

Четверо лучших. Все четверо — мои.

— Пал Палыч. А почему они?

— Потому что они лучшие, — сказал Гречко. — Ты же их сам такими и сделал. Ты полгода писал в тетрадь, кто чего стоит, и рекомендацию твою по учёту распространили по всей МТС, и теперь в области лежит бумага, из которой видно, у кого в районе лучшие механизаторы и как их зовут. — Он поставил стакан. — Ты им ведомость составил. Они по ней и выбрали.

Газета с сообщением о Пленуме пришла в Кулиги на другой день, четвёртого.

То есть разнарядка обогнала постановление на сутки.

Я это отмечаю не для красоты. Я это отмечаю потому, что за все последующие годы я не видел ни одного случая, чтобы было наоборот.

* * *

Из конторы я вышел в двенадцатом часу.

Двор пустой. Мороз слабый. Снег скрипит.

Мастерская тёмная. Дверь не заперта. Её тут не запирают.

Вошёл.

Солярка. Холодное железо.

Семь мест по узлам.