Идеальный шторм - Себастьян Джангер

разбирательство, и первой мыслью Этель было, что я тайный агент страховой компании Боба Брауна. Она не подавала на него в суд, но когда тонет судно, всегда находятся те, кто задает вопросы, ищет лазейку. Фактически, уже через несколько недель после катастрофы в «Гнездо» заявилась пара адвокатов, пытаясь заинтересовать ее иском. Они так настырничали, что пацаны у стойки вынуждены были помочь им удалиться.

Хозяин даже предложил оплатить Бобби билет на самолёт. Бобби отказался. «Он сказал, что жутко влюбился в одну девчонку, — рассказывает Рикки. — Ну, я говорю: «Ладно, люблю тебя, бро», а он: «И я тебя люблю». Это были наши последние слова друг другу».

Месяц спустя Рикки узнал. Он был в двух днях от Гавайев, вся снасть в воде, и он вызвал оператора «Хай Сиз», чтобы связаться по спутнику с владельцем лодки, рыбачившим у Самоа. Оператор сказала, что для него есть «ожидающий вызов», и соединила его с боссом. Тот сообщил, что Боб Браун оставлял сообщения на автоответчике его помощника в Калифорнии. Нехорошо, подумал Рикки: ожидающий вызов, сообщение от Боба Брауна… с Бобби что-то случилось.

Точно — ожидающий звонок оказался от сестры, Мэри Энн. «Рикки, я тебя люблю», — начала она, и потом сказала, что лодка Бобби пропала. «Я сразу понял, что их нет, — говорит Рикки. — Вышел к команде и говорю: «Лодка моего брата пропала, и я думаю, мы сейчас просто выберем снасть и пойдём домой». Я выбирал ярус, а слёзы текли по щекам, я был зол на Бога до бешенства. Мы пришли, напились, а потом я просто улетел домой».

Этель была со мной приветлива, но сдержанна. Она рассказала, как ждала вестей с местных новостей об Андреа Гейл. Рассказала о поминальной службе и о том, как люди поддерживали ее после трагедии. Она угостила меня пивом и дала имена других рыбаков, которые могли бы помочь. А потом я вышел из бара. Был теплый день ранней весны; снег еще лежал на северных склонах, а густой запах сырой земли смешивался с соленым океанским бризом. Рефрижераторы ползли по Мейн-стрит, пикапы то въезжали на парковку «Роуз», то выезжали с нее, разбрасывая из-под колес гравий. Мужчины в кабинах не улыбались.

Когда я впервые решил зайти в «Воронье гнездо», мне понадобилось полчаса, чтобы набраться смелости. Дело было не в баре — я бывал и в похуже — а в том, зачем я туда шел. Я шел расспросить женщину о смерти ее сына. Я не был рыбаком, не был из Глостера и не был журналистом, по крайней мере, по моему собственному определению. Я был просто парнем с ручкой, бумагой и замыслом книги. Я засунул блокнот за пояс, под куртку, чтобы его не было видно. Диктофон и маленькую записную книжку положил в карман джинсов, на всякий случай. Потом глубоко вздохнул, вышел из машины и перешел улицу.

Входная дверь оказалась тяжелее, чем я ожидал, зал — темнее, и с дюжину мужиков сжимали пивные кружки в полутьме. Каждый, до единого, повернулся и уставился на меня, когда я вошёл. Я проигнорировал их взгляды, прошёл через зал и сел у стойки. Подошла Этель, и, заказав пиво, я сказал ей, что пишу об опасных профессиях, в первую очередь о рыболовстве, и хочу с ней поговорить. «Я знаю, что вы потеряли сына пару лет назад, — сказал я. — Я тогда жил в Глостере и помню тот шторм. Должно быть, вам было очень тяжело. Я даже представить не могу, насколько».

Это не тот город, что напрашивается на книгу, подумал я тогда. И не те люди, что хотят, чтобы их расспрашивали о жизни.

И в какой-то мере я был прав. У парней в этих пикапах — да и на барных стульях «Вороньего гнезда», и шагающих по Мэйн-стрит в палубных сапогах и робе — не было особых причин со мной разговаривать. В рабочих городках у мужчин вырабатывается суровая прагматичность, отметающая сентиментальные поступки вроде болтовни с писателями, и выманить их из этой скорлупы обычно непросто. Будь я уроженцем Глостера или рыбаком, все могло сложиться иначе.

Но я был не местный, и единственным моим преимуществом — помимо того, что Этель, похоже, я приглянулся, а это значило больше, чем я думал — было то, что я работал вальщиком на подряде у дровосеков. Я жил на Кейп-Коде, но иногда брал заказы в Бостоне, и часто совмещал поездки в город с наездами в Глостер по исследовательским делам. Я заходил в «Воронье гнездо» под конец дня, усталый и грязный после лазанья по деревьям, и устраивался на табурет у стойки. «Слушайте, я не шарю в рыбалке ни бельмеса, — говорил я. — Так что если вы не поведаете мне о ней, я все перевру».

Похоже, срабатывало; постепенно рыбаки начали разговаривать. Они рассказывали о своих дедах, ловивших треску с дори на Ньюфаундлендской банке. О зимних штормах на банке Джорджес. О том, как их выгоняли из дома девчонки по тем или иным причинам, обычно веским. И они рассказывали о море. «Она красотка», — сказал один, дернув большим пальцем в сторону океана за дверью бара, — «но убьет тебя без раздумий».

Обычно во время этих разговоров передо мной стояло лишь пиво, хотя иногда, если беседа обещала быть стоящей, и я наладил с парнем контакт, я вытаскивал блокнот из-за пазухи. В противном случае, я периодически отлучался в мужскую комнату — что, учитывая количество выпитого, обычно было необходимо. Там я набрасывал пару историй и возвращался в зал. Когда я по-настоящему сближался с кем-то, как, например, с Крисом Коттером, я спрашивал, можно ли взять у него интервью с диктофоном, вне бара, где бы нас не прерывали. Обычно соглашались. Один парень согласился, но попытался оторваться, когда я следовал за ним на машине по городу. В итоге я нашел его в «Зеленой таверне», и мы проговорили три часа. А некоторые — как Рикки Шатфорд — и вовсе не желали иметь со мной ничего общего.

Рикки был зол из-за смерти брата, сказал он мне позже, и я стал для него объектом, на котором можно было сосредоточить эту злость. Ему не нравилось, что я пишу о его семье, и не нравилось, что я пишу о том, в чем сам не уверен. Андреа Гейл пропала без следа. Почему бы просто не оставить ее в покое?

К несчастью, Рикки озвучил мои собственные сомнения насчет этого