В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

канала проходили двое красноармейцев; услышав стрельбу и крики, они бросились наперерез убегавшему Юлиусу — и через минуту он уже, не сопротивляясь, стоял перед запыхавшимся агентом, крепко схваченный под руки двумя бойцами.

На допросе Суцис не стал кобениться и сразу назвал исполнителя кражи: некоего Ваську Григорьева, форточника-рецидивиста, которому он, Суцис, заплатил в качестве аванса за похищение картины 400 рублей. Был назван и адрес Васьки: Везенбергская улица. Агенты тут же нагрянули туда. Васька оказался непрост: успел при появлении незваных гостей смыться из квартиры по водосточной трубе; впрочем, далеко уйти ему не удалось, вечером того же дня он был задержан. Поначалу Григорьев пытался все отрицать, но его погубила дактилоскопия: отпечатки пальцев на стекле, как оказалось, принадлежали именно ему. Тут уж — делать нечего — он сознался в краже, а заодно заявил, что сама картина находится у некоего Ивана Михайловича, того самого И. М., упомянутого в записке Боборыкина.

Возвращение Рёйсдала

Итак, исполнитель и посредник выявлены. Но где же сама картина? Кто он, этот загадочный Иван Михалыч, где он обитает и где прячет похищенного Рёйсдала? Никаких внятных сведений на этот счет ни Яшка Боборыкин, ни Васька Григорьев, ни Юлиус дать не смогли. Следствие снова оказалось в тупике. И снова выручила секретная агентура.

В конце октября от милицейских осведомителей стало известно: в преступной среде идет торг, неизвестные денежные мешки предлагают за картину какого-то голландца, нарисованную на деревяшке и спертую из музея, 60 тысяч рублей. Кто предлагал и кому — об этом у осведомителя имелись весьма туманные сведения, но сумма, сказочная по тем временам, до крайности взволновала воровской мир Ленинграда и вызвала толки — как круги на воде. Вскорости поступили и дополнительные сведения: картину собираются вывезти на пароходе из Ленинграда в Либаву, в Латвию. На портовой таможне тут же было установлено наблюдение за всеми вывозимыми грузами и подозрительными отъезжающими, а секретным агентам Угрозыска дано задание: как можно скорее войти в контакт с предполагаемыми сбытчиками картины. Сотрудники Угрозыска постарались: через осведомителей вышли на носителей уголовных слухов, а через них установили связь с искомыми людьми. Агент Угрозыска под видом богатого коммерсанта, имеющего связи с заграницей и интересующегося антиквариатом, договорился о встрече с преступниками в отдельном кабинете ресторана респектабельной гостиницы, что в Дмитровском переулке. Хмурым октябрьским вечером состоялась эта решающая встреча.

В гостиничном ресторане все было готово к приему «дорогих гостей». Швейцар и официанты — агенты Угрозыска — ощупывали под одеждой наганы. Одетый в дорогой твидовый костюм, при крахмальном воротничке и галстуке, «богатый коммерсант» и «любитель искусства» сидел за столиком, стараясь не нервничать. Наконец дверь отворилась и в кабинет вошли трое — двое мужчин и женщина. К своему разочарованию, «коммерсант» сразу понял: картины при них нет.

— В чем дело? — обратился он к вошедшим. — Где товар?

— Не гони, дядя, — услыхал в ответ, — скоро только кошки родятся.

Граждане мазурики в общем-то не против того, чтобы продать доску с красками коммерсанту, но им нужно внести 2000 рублей золотом, чтобы забрать картинку у одной дамы, которая взяла ее на сохранение. Так что вечером две тыщи, утром картина; утром две тыщи, вечером картина.

— Что ж вы, господа хорошие, за дурака меня держите? — возмутился «ценитель искусства». — Я вам, значит, денежки, а вы с ними — тю-тю, потом ищи ветра в поле!

— Это уж вы, гражданин-товарищ, как хотите, а две тысячи нам всяко надобны.

— Что ж вы за упрямые лбы такие! Вот, смотрите, денежки мои — могут стать ваши; только вы уж сведите сначала меня с этой вашей «дамой», а то нашли, видите ли, дурака! Может, ее и нет вовсе! Может, и картины у вас никакой нет! — И с этими словами агент вытащил из кармана пиджака толстую пачку денег, а вернее, пачку резаной бумаги, прикрытую настоящими червонцами, — денежную «куклу», заготовленную для пущей убедительности при переговорах.

Но переговорщики оказались упрямы, атмосфера стала накаляться, еще немного — и они возьмут пачку, начнут пересчитывать деньги и убедятся в обмане. «Коммерсант» почувствовал: надо кончать игру и брать собеседников «горяченькими». Он дал условный знак — и в кабинет вбежали швейцар и двое официантов, вооруженные револьверами. «Встать! Руки вверх! Бросай оружие!» Ошеломленные преступники не успели оказать сопротивление.

Переход от блаженного предвкушения обладания круглой суммой денег к малоприятному положению обвиняемого по делу о хищении социалистической собственности в особо крупных размерах оказался настолько неожиданным, что переговорщики сразу же «раскололись»: выдали и Иван Михалыча (никакой такой «дамы» — хранительницы картины, конечно же, в природе не оказалось), и место, где стоит поискать тайник. Через час группа сотрудников Угрозыска прибыла на Везенбергскую улицу к полуразрушенному и необитаемому дому № 42. Поднялись по заваленной мусором лестнице на чердак. Там, в углу, под самой крышей, между двумя листами кровельного железа было спрятано что-то плоское, завернутое в рогожу. Светя фонариками, развернули. Под грубыми тряпками темнела дубовая доска. Свет упал на ее поверхность: берег небольшой речушки, деревья над водой, еле заметный крестьянский домик в глубине, несколько человеческих фигур и стайку уток, плавающих в заводи… Картина Якоба Рёйсдала.

Post scriptum

Это дело, раскрытое столь успешно и быстро — всего за полтора месяца, — легло увесистым золотым слитком в копилку побед ленинградской милиции. Оно же показало: болезненный и полный досадных неудач период становления нового советского сыска завершен; профессионализм красных сыщиков вырос до уровня, как говорится, мировых стандартов — трепещите, преступники! Отсюда же начинается предыстория прославленного «антикварного» отдела Управления уголовного розыска Ленинградского — Петербургского ГУВД. К сожалению, борцам с хищениями произведений искусства не приходилось (и не приходится) сидеть сложа руки.

Что касается возвращенной обществу картины Рёйсдала, то в дальнейшем ее следы теряются. Музей быта был расформирован в конце 1920-х годов, как и многие другие малые музеи, образованные на волне национализации культурных ценностей в первые годы революции. Картины иностранных мастеров из его коллекции были переданы в Эрмитаж. Однако, как нам удалось выяснить, среди работ Якоба Рёйсдала, хранящихся ныне в Эрмитаже, нет картины, которая бы по описанию соответствовала той, украденной и обретенной. Найти ее, конечно, можно, но трудно. Произведения искусства из коллекции Эрмитажа передавались в 1930–1950-е годы в провинциальные музеи, в музеи столиц союзных республик, в Москву — в Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина. Немало картин было продано за рубеж в период сталинской индустриализации, отыскать их следы иногда бывает крайне затруднительно. Наконец, нельзя исключить и такой вариант: в ходе позднейших исследований была отвергнута ее принадлежность кисти Якоба Рёйсдала.