Исторія русской интеллигенціи. Часть II - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

прощены, не должны остаться безъ отмщенія. «Не хочу я, — восклицаетъ онъ, — чтобы мать обнималась съ мучителемъ, растерзавшимъ ея сына псами! Не смѣетъ она прощать ему! Если хочетъ, пусть проститъ за себя, пусть проститъ мучителю материнское безмѣрное страданіе свое, но страданіе своего растерзаннаго ребенка она не имѣетъ права простить, не смѣетъ простить мучителю, хотя бы самъ ребенокъ простилъ бы ему! А если такъ, если они не смѣютъ простить, гдѣ же гармонія? Есть ли во всемъ мірѣ существо, которое могло бы и имѣло право простить? Не хочу гармоніи, изъ-за любви. къ человѣчеству не хочу…»

Это выходитъ уже не теоретическій богословско-философскій вопросъ о доказательствахъ бытія Божія, это — жгучій вопросъ жизни и нравственнаго сознанія, вопросъ о злѣ въ мірѣ, о возмездіи за зло. Правда, онъ поставленъ здѣсь нераціонально, можно сказать» психопатически, но, во-первыхъ, отъ читателя зависѣло дать ему иную постановку (что, безъ сомнѣнія, и дѣлалось), а во-вторыхъ, тогда было (и сейчасъ есть) немало читателей, вѣрующихъ и невѣрующихъ, которымъ именно психопатическая постановка сложныхъ и трудныхъ вопросовъ жизни и мысли казалась особливо заманчивой и многообѣщающей.

Какъ бы то ни было, Иванъ Карамазовъ поставилъ вопросъ такъ рѣзко и дерзновенно, что никакое отступленіе вспять и никакое успокоеніе совѣсти не представлялись возможными, пока не найденъ выходъ изъ роковой дилеммы. На одинъ изъ возможныхъ выходовъ тутъ же указалъ ему Алеша: «Это — бунтъ, тихо и потупившись проговорилъ онъ». — Иванъ отвѣчаетъ такъ: «Бунтъ? Я бы не хотѣлъ отъ тебя такого слова… Можно-ли жить бунтомъ, а я хочу жить…». Итакъ, ему нуженъ другой выходъ, безъ «бунта». Алеша опять приходитъ ему на помощь, напоминая ему о Христѣ, о Единомъ Безгрѣшномъ Существѣ, «которое отдало неповинную кровь свою за всѣхъ и за все». Иванъ ждалъ этого указанія. Онъ говоритъ: «…я удивлялся все время, какъ ты Его долго не выводишь, ибо обыкновенно въ спорахъ всѣ ваши Его выставляютъ прежде всего». Оказывается, что и самъ Иванъ много думалъ о Христѣ, какъ Искупителѣ мірового зла, но что эти думы не привели его къ выходу изъ противорѣчій, а только поставили передъ нимъ новую загадку, которую онъ и воспроизвелъ въ сочиненной имъ «поэмѣ» о «Великомъ инквизиторѣ».

Не трудно видѣть, что все это должно было казаться читателямъ весьма далекимъ отъ «религіозной схоластики» и весьма близкимъ къ жгучимъ вопросамъ нравственнаго сознанія, что тутъ мерещилась возможность какихъ-то перспективѣ, что тутъ подозрѣвали предпосылку если не «бунта», то, можетъ быть, «ереси», а если и не «ереси», то хотя бы новыхъ импульсовъ для «выработки міросозерцанія», для; новыхъ отвѣтовъ на старый русскій «интеллигентскій» вопросъ: что дѣлать и какъ жить свято? И неудивительно, что на знаменитый романъ, заключавшій въ себѣ идейное завѣщаніе Достоевскаго, набросились съ тою же «жадностью», съ какою вскорѣ послѣ того зачитывались «Исповѣдью» Л. Н. Толстого и его опытами реставраціи истиннаго христіанства временъ Евангелія и апостоловъ…

4.

Суть дѣла въ легендѣ о «Великомъ инквизиторѣ», какъ! извѣстно, сводится къ тому же коренному вопросу христіанскаго міросозерцанія, который заново поднялъ и такъ богатырски просто «рѣшилъ» Толстой: это вопросъ о вопіющемъ противорѣчіи между христіанствомъ историческимъ и христіанствомъ Евангелія. Толстой «просто» отвергъ все историческое христіанство цѣликомъ, какъ искаженіе Евангелія. Достоевскій; въ противоположность Толстому, не былъ упростителемъ сложныхъ задачъ. Но онъ впадалъ въ другую, противоположную крайность: онъ еще больше запутывалъ и безъ того запутанный вопросъ Крайности часто сходятся. Толстой, упрощая донельзя, дошелъ до утопіи водворенія на землѣ царства Божія путемъ «непротивленія злу»; Достоевскій, осложняя и запутывая, другимъ путемъ пришелъ къ той же утопіи: всѣмъ, взыскующимъ града и міросозерцанія, онъ хотѣлъ внушить ту мысль, что нигдѣ лучшаго града и совершеннѣйшаго миросозерцанія нельзя найти, какъ только въ православіи, правда, не «казенномъ», а славянофильскомъ, или «народомъ», гдѣ, по его мнѣнію, нѣтъ тѣхъ противорѣчій и исканій, какія явились въ католицизмѣ въ силу поглощенія церкви государствомъ; въ «истинномъ» православіи, наоборотъ, церковь должна поглотить государство, и тогда всѣ вопросы разрѣшатся, все станетъ ясно, зло пойдетъ быстро на убыль, добро и правда восторжествуютъ. Это — все та же, только въ другой редакціи, утопія водворенія царства Божія на землѣ путемъ общественнаго и политическаго квіетизма. Объ этомъ нѣтъ рѣчи въ «легендѣ», которая только развиваетъ идею, что все произошло отъ поглощенія церкви государствомъ (въ католицизмѣ)[96]; идеалъ же «православія» и утопія Достоевскаго намѣчены въ другихъ мѣстахъ романа, именно въ описаніи благой — свободной — дѣятельности монастырскихъ «старцевъ», образцомъ которыхъ является старецъ Зосима, а также въ томъ мѣстѣ, гдѣ говорится о статьѣ Ивана Карамазова, написанной имъ на тему объ отношеніяхъ между церковью и государствомъ. Вотъ какъ онъ самъ излагаетъ свою теорію, очень близкую къ «теократіи» Вл. Соловьева: «…церковь не должна искать себѣ опредѣленнаго мѣста въ государствѣ, какъ всякій общественный союзъ» или какъ «союзъ людей для религіозныхъ цѣлей», а напротивъ, всякое земное государство должно впослѣдствіи обратиться въ церковь вполнѣ и стать не чѣмъ инымъ, какъ лишь церковью и уже отклонивъ всякія несходныя съ церковными свои цѣли…»' (кн. II, гл. V). Эти «несходныя съ церковными» цѣли проникли въ религіозную практику и устройство церкви во всемъ историческомъ христіанствѣ, въ томъ числѣ, отчасти, и у насъ, но апогея достигла эта фальсификація (превращеніе церкви въ государство) именно въ католицизмѣ, ибо «въ Римѣ, какъ въ государствѣ, слишкомъ многое осталось отъ цивилизаціи и мудрости языческой, какъ, напр., самыя цѣли и основы государства…» (тамъ же). Не будемъ терять время на размышленія о томъ, не все ли равно, превращается ли церковь въ государство, или, наоборотъ, государство въ церковь, — и обратимся къ знаменитой «легендѣ».

Въ самое жестокое время инквизиціи является въ Севильѣ самъ Христосъ: «Онъ возжелалъ на мгновеніе посѣтить дѣтей Своихъ и именно тамъ, гдѣ какъ разъ затрещали костры еретиковъ…» — И, конечно, Его арестовали и посадили въ темницу — по приказанію великаго инквизитора. Спасителю міра грозитъ вторичная казнь — на этотъ разъ на кострѣ, возженномъ Его же именемъ. Ночью инквизиторъ приходитъ къ Божественному узнику въ темницу, чтобы сперва удостовѣриться, Онъ ли это. Слѣдуетъ мастерски написанная, но слишкомъ ужъ пространная рѣчь инквизитора, въ которой онъ старается доказать Христу, что великую «ошибку» сдѣлалъ Онъ, освободивъ людей, и что теперь, когда святая римская церковь, путемъ святой инквизиціи, уже почти «исправила» Его божественную «ошибку», Онъ, Христосъ, не имѣетъ права являться сюда и мѣшать довести дѣло до вожделѣннаго конца. — «Пятнадцать вѣковъ» — говоритъ инквизиторъ — «мучились мы съ этою свободой, но теперь это кончено и кончено крѣпко. Ты не вѣришь, что кончено крѣпко? Ты смотришь на меня