Патриот. Смута. Том 20 - Евгений Колдаев

разбирать, как так вышло, что хлеб, направляемый на север для войска Игоря Васильевича под Великие Луки, пошел не через Смоленск, очищенной от всяких татей дороге, а через Тверь. И замер, судя по докладам, там, потому что дальше опасно.

Ясен черт! Опасно! Отчего не через Смоленск?

Князь, Иван Андреевич Хованский, писал что только малую часть они переправили, а теперь опасаются. Что мол дороги размокли, что татей мол много. Что за бред? Малая часть же прошла как-то. А время идет. Так север без хлеба вообще остаться рискует. А силу туда послать? Кого? Стрельцов Воротынского? Так он же первый придет и скажет, заорет на Соборе, что завтра должен начаться, дескать убирают его из столицы, чтобы слова сказать не мог.

Другому стрельцов давать, не доброе дело. Тоже против будет.

А кого слать? Тренко на юг писать? Да пока дойдут его люди. Со Смоленска людей снимать не доброе дело. Там хоть порядок мало-мальски наведен, но как-то же его еще и поддержать надо. Да и далеко. Из Москвы надо. Сразу, сейчас.

А кого? Нет никого. И тут этот, князь Пожарский, сидит с недовольной кислой миной. Григорию самому от себя тошно было. Он не улыбался уже… Да черт его знает когда он улыбнулся последний раз. Все вздохи и охи. А как иначе? Коли спрос такой огромный? Игорь Васильевич, солнце наше, все на него взвалил. Все управление. Видано ли, на простого подьячего. А как подвести?

— Князь, Дмитрий Михайлович, ты с чем ко мне? С делом, али с разговором? — Неуступыч пытался как-то раскачать этого воина.

— Я со всем. — Поднял глаза собеседник. И была в них такая грусть, что как-то сразу Григорий понял, родственная душа пришла.

— Говори. Делу твоему помогу, чем смогу.

— Да тут, Григорий, тут я тебе помочь пришел. Был я у Воротынского. Был и слышал то, что и слушать — то не хотелось. Смуту новую он готовит. Крамолу плетет.

— Так. — Вздохнул бывший подьячий. — Знаю, людей собирает, подговаривает. А ты, чего от него ко мне — то пришел? С предложением каким? Угрозами? Требованиями?

Пожарский непонимающе уставился на Тарарыкова.

— Нет. Не могу я. Смута новая затевается. От нее всем нам только хуже будет. Воротынского переубедить я не в силах. Слушать меня он не станет. А ты, ты человек Игоря Васильевича. Может поймешь меня. Может сделать что-то сможешь.

— Да что тут понимать, князь? — Мотнул головой сокрушенно Григорий. — Игорь Васильевич наш далеко. Воротынский здесь. Думаю, здесь его человек, которого он на трон продвинуть хочет…

— Так ты знаешь все, а отчего не?..

— Не приказал посечь их всех? — Хмыкнул Григорий. — Кто я? И кто они? Там же люди по крови — то высокие. А я так. Мне дела поручили, я делаю. И если прикажу, то Москва такой кровью умоется, что и пожар сказкой покажется.

Лицо бывшего подьячего выражало полнейшее непонимание что делать.

— Дела. — Процедил князь. — В общем, ты и так все знаешь, но я тебе расскажу, что там и как.

Он быстро изложил все коротко, по делу, вздохнул, поднялся.

— Знаешь ты все. Теперь душа моя спокойна. А дальше, да хоть трава не расти. Я Смуты не хочу. Не хочу, чтобы мы опять сами себя секли.

Это ты молодец, конечно. Сам не хочешь, а мне — то что? — Чуть не выпалил Тарарыков, но сдержался. Понимал. Князь перед ним. Человек готовый помогать, только как, он и сам не очень понимающий как.

— Слушай, князь. — Григорий уставился на него. — Тебя же за такое убить могут. Слухами Москва полнится. Завтра утром Воротынский уже знать будет, что ты сам ко мне пришел.

— Не посмеет. Да и людей со мной несколько десятков. — Усмехнулся Дмитрий. — Отобьемся, если что.

— Слушай. — Григорий задумался. — А если я тебя дело одно сделать попрошу.

— Попросишь? — Удивился Пожарский.

— Хлеб у нас, что для севера собран был в закромах и послан с Хованским, застрял под Тверью. Какого черта застрял, я не понимаю. Письмо пришло сегодня. Читаю, а там чушь какая-то.

Пожарский нахмурился.

— И что?

— Ты князь, как и он. Людей у тебя говоришь несколько десятков. Я тебе еще несколько десятков дам. Разберись, что там творится. Какие тати, откуда, кто хлеб не дает на север везти?

— А Собор Земский?

— Да что Собор? — Пожал плечами Григорий. — Мы недели две только говорить будем о том, кого выбирать, спорить. Ты за это время обернешься. Придешь к самим выборам.

— И то верно. — Задумчиво выдал Дмитрий. — А хлеб. Да. Новгород же без него по миру пойдет.

— То -то и оно. А там же войско Игоря Васильевича еще. Хлеб через Смоленск должен был идти, но почему-то Хованский через Тверь повел подводы.

— Дай-ка. — Пожарский попросил письмо, прочитал, нахмурился еще сильнее. Вздохнул. — Как бы тут беды не было какой. И крамолы.

— Тоже?

— Да. Игорь Васильевич на севере, хлеба он не получит, войску действовать сложнее. Ему идти к Москве сложнее. Как бы Воротынский Хованского не подкупил на это дело.

— Беда. — Протянул Григорий.

— Поеду. Утром у Тверских ворот твоих людей жду.

— Спасибо, князь. — Григорий ему поклонился.

Глава 24

Москва. Китай город. Палаты бояр Романовых.

Филарет нервничал. Он ненавидел это чувство, но сейчас, именно сейчас понимал, опасения его и состояние вполне объективны. Последние дни дались ему тяжело, ох как тяжело. Он пытался говорить с Григорием, видел в нем некую длань Игоря Васильевича. Но постоянно натыкался на непонимание и неприятие. А проблема — то висела. Огромная беда нависла над всей Москвой.

Смута!

Новый ее виток. Только теперь люди, бояре, дворяне и прочие собравшиеся на Собор, сконцентрировались здесь в Москве. Но основного претендента на престол нет. Он решает сложные задачи, стоит грудью за царство. А все тут без его ведома затеяли подковерную возню. Неприятную, подлую.

Романов понимал это. Он видел такое не раз. И при других царях бояре делили царство, власть, деньги, людей, земли. Все делили, пытались отобрать друг у друга и отодвинуть самого государя от трона. Речь Посполитая не давала им покоя. Ее образ, как ковчег завета манил. Как священный грааль. Как великая реликвия. Они смотрели на магнатов польских и литовских земель и сходили с ума, исходили ядом. Романов сам был таким.

Мысль эта породила мурашки на спине.

Рука сама собой положила крест на грудь.

— Господь всемогущий, не введи меня вновь во грех. Не ради себя, не ради сына своего затеял я все это.