Девочка на шаре - Вадим Иванович Фадин

видел, что они запрещают что – то друг другу, воспитывают – словами. Когда мы впервые вывели совсем ещё маленького Тибу на горку и встретились там с Терри, Марина, её хозяйка, сказала: «Отпустите щеночка с поводка, пусть побегает», – но я не мог сделать этого, потому что знал: удерёт. Марина, однако, настояла, и я попробовал. Тиба тотчас рванул прочь, под горку, к проспекту, но Терри, в два прыжка догнав его, что – то тихо сказала ему на ушко – и пёсик, пристыженный, вернулся к нам.

Потом точно так же на поляне слушались и его. Он вмешивался во все без исключения конфликты, причём если не успевал к началу и дело заходило так далеко, что его внушения уже не действовали, то не задумываясь применял силу: разбегался и чугунной болванкой врезался в забияк, разбрасывая их в стороны; у тех потом не возникало охоты спрашивать, за что. Это был его неизменный стиль нападения: использовать не зубы, а только свою мощную грудь.

Как – то на поляне одновременно появились три новичка – немецкие овчарки, примерно годовалые, то есть уже крепкие, здоровые кобели. Двое, помнится, прижились у нас сразу, но третьего стал обижать кто – то из старших псов – и дошло до того, что его хозяева перед прогулкой сговаривались с нами по телефону, чтобы выйти вместе: при Тибуле его никто не смел тронуть и пальцем. Вообще, при Тибе собаки не дрались – словно при директоре школы, на перемене вышедшем в школьный двор. Его называли нашим шерифом (он чувствовал себя хозяином не только на поляне, но и во всём обширном квартале – причём чётко знал границы своих владений, земля по ту сторону которых или даже за кромкой тротуара была или ничья, или чужая). Такое поведение можно счесть случайным, но однажды я услышал о другой собачьей площадке, где – то на противоположном конце города, за порядком на которой так строго следил опять – таки ризеншнауцер, что местные собачеи прозвали того: «Шериф»…

Интересно, что один из этих трёх новеньких панически боялся Тибула – и в этом – то не было странного, хотя тот никогда его не трогал, – но заодно боялся и меня. Проходя однажды днём без собаки через нашу поляну, где гулял только один этот пёс, я остановился поболтать с его хозяйкой, он же – бродил в полусотне шагов от нас. Когда же она подозвала пса, тот сделал несколько шагов – и встал как вкопанный. Женщина звала и так, и этак – тщетно: он внимательно смотрел, слушал, но не делал ни шагу. Заподозрив, что тот попросту боится, я отошёл далеко в сторону – и овчарка сразу же подбежала на зов.

А через пару дней, уже вечером и при скоплении и людей, и зверей (но Тибула опять не было), тот же пёс неожиданно гавкнул на меня, и оттого, что я в ответ небрежно махнул рукой, сказав что – то вроде: «Да ладно, мне ль тебя бояться», – испугавшись жеста, забился под невесть откуда взявшийся на поляне стол – и сидел там, пока я не ушёл.

После этого случая мне пришлось задуматься, не отождествляют ли собаки хозяев и их питомцев, присмотреться повнимательнее к собачьим нравам – и ответить утвердительно, сославшись хотя бы на пример бультерьера Моны. Но об этом чуть позже, а пока вернёмся к работе шерифа.

В соседнем с нашим подъезде жил молодой некрупный колли (скорее, помесь) Дик. Тибул, единожды выручив в какой – то мелкой потасовке, потом особенно опекал того: всё – таки, сосед. И с этим Диком случилась непонятная на первый взгляд история: знавший своё место молодой и несильной собаки, он вдруг затеял драку с двумя борзыми, именно – с двумя сразу, оттого что осторожная хозяйка всегда водила их на сворке, не спуская: борзые – собаки серьёзные и могут разорвать кого угодно. Не знаю, на что рассчитывал Дик: каждая их них была вдвое крупнее него. Как бы там ни было, свалка началась страшная. К счастью, на поляне был Тибул. С разбега он врезался в Дика, зажатого между борзыми, выбросил этим ударом далеко в канаву, а там уж, наступив на того, опрокинутого, лапой, пространно высказал всё, что о нём думал; борзые и не подумали вмешаться в этот урок. Хозяйка же Дика опешила: мол, как это Тиба вдруг напал на своего приятеля? Пришлось объяснить ей, кто тут был зачинщиком и за что наказан, то есть – перевести на русский язык нотацию Тибула. К чести Дика надо сказать, что он всё понял и не обиделся.

Нечего и говорить, что посторонним собакам вход не только на поляну, но и вообще в наш квартал был заказан. Больше того, в пределах этого большого четырёхугольника находились две, как бы независимые, территории – церковь Тихвинской богоматери с хозяйственным двором и то ли склад, то ли некая строительная артель. Церковные собаки за свой забор не выходили, а вот стайка артельских – частенько, и этого непорядка мой пёс не терпел. Было их штук пять или шесть, но Тибул бросался на них, не считая (ризены атакуют, не разбирая дороги, напролом, вот и тут только трещали кусты). Чужаки молча спасались бегством за забор, и лишь оказавшись в безопасности, уже невидимые, они надолго устраивали запоздалую перебранку; Тиба же тотчас успокаивался и, не слушая их, возвращался к прерванным делам.

По его мнению, чужие собаки имели право появиться на нашей территории только в сопровождении человека да и то при двух условиях: они должны были понимать, что находятся в чужих владениях (а они – понимали), и быть одетыми: собака без ошейника, видимо, считалась Тибулом бесхозной. Однажды один из наших собачеев, хозяин миттельшнауцера и хороший друг моего ризена, где – то подобрал маленькую дворняжку; найти лишний ошейник и поводок ему сразу, к первой прогулке, не удалось, но эта малышка притрусила на нашу поляну вслед за миттелем и так, без сбруи. Тибул, однако, заступил дорогу, и всей компании пришлось ретироваться. Зато в следующий раз, чуть ли не в тот же день, когда новенькую одели уже, что называется, по форме, он пропустил её без разговоров. Подобные случаи потом повторялись не раз, с участием разных собак.

Миролюбие

Этот внушительный пёс был неправдоподобно миролюбив – будто кто – то при рождении вложил в его мозг строгую установку – запрет трогать человека.

Впервые это проявилось на дрессировочной площадке, когда