Девочка на шаре - Вадим Иванович Фадин

непременно выдаваемой после еды, как бы на десерт. Тут приходилось быть осторожным, потому что, съев с поверхности мясо и разгрызая теперь самоё кость, Тиба мог наглотаться острых её осколков – тогда его тошнило. Во избежание этого кость нужно было вовремя отобрать – какая собака позволит это? Тибул же отдавал её безропотно, тем более, что если она была обглодана недостаточно чисто, он получал всё обратно, на доработку, а если там ничего уже не оставалось, то лакомство приходилось отбирать; тогда в виде компенсации ему полагался маленький кусочек мяса. Пёс усвоил процедуру, и в последние годы стал, погрызя кость, приносить мне её на проверку: можно ли грызть дальше; если – можно, то всё повторялось.

Без нас, оставаясь один дома, пёс вообще ничего не ел. Уходя куда – нибудь вечером, мы оставляли ему что – нибудь вкусненькое, чтобы он не скучал и не обижался, – но, вернувшись, находили это угощение – кость, кусок мяса, сушку – нетронутым; однако, стоило нам войти в дом, как он набрасывался на лакомство. Нечего и говорить, что он никогда ничего не стянул. Однажды Аня хотела приготовить говядину, но тут пришёл какой – то гость, мы оба занялись им в комнате и только совсем нескоро спохватились: где же собака? Заглянув на кухню, я увидел такую картину: на столе почти у самого края лежит изрядный шмат сырого мяса, а перед ним тихо сидит, не сводя глаз, словно гипнотизируя, Тибул. Пол перед ним был буквально залит слюной. То же, что он не ел в одиночестве, в пустой квартире, не имеет отношения собственно к еде: кусок не лез ему в горло, оттого что он был расстроен, тосковал – больше: горевал… Рискну предположить, что проводив последнего из нас за дверь, он боялся – да нет, считал, – что никогда уже нас не увидит, что его покинули навсегда. Однажды вышло так, что уходя из дома последним, я уже в дверях, вдруг, вспомнил о забытой на столе нужной бумаге. Тибул в эту минуту ещё только плёлся, понурый, на своё «печальное место» – за письменным столом, в дальнем углу комнаты, – и я, поспешая за документом, обогнал его; случайно обернувшись на собаку, я был потрясён: губы Тибула дрожали, и глаза были мокры… После этого всякий раз перед уходом мы с Анной подолгу его уговаривали, объясняя кратковременность отлучки, – но слова не помогали…

Прятки

Люди легко теряются в городах – что же говорить о животных? О собаках? Увлекутся чем – то, заиграются, побегут сломя голову за кошкой или по амурным делам через один двор, другой, а когда всё ж опомнятся, то от страха уже не сообразят, как найти собственный след. Такое однажды случилось и с Тибулом, когда он был ещё маленьким: умчался, лихо сорвавшись с поводка, прочь от хозяйки, попал на хозяйственный двор какой – то конторы – и через четверть часа всё – таки выбрался сам, вылетел оттуда в панике – прямо к Анне в руки.

Потом уже он всегда был осторожен и даже отойдя далеко, то и дело оглядывался на своих. Был случай, он даже не убежал за течной сукой: бросился было – и тут в панике был уже я, хотя та собака шла с хозяином, на поводке, и их, конечно, можно было нагнать (незадолго до того соседского боксёра после подобного начала нашли только на третьи сутки километра за два от нас, в Сокольниках), – помчался, не слушая моих криков, и скрылся было из глаз, почти забежал за угол, где уже точно его было бы не дозваться, и вдруг остановился, призадумался – и пошёл назад.

Но задолго до того, в дошкольном ещё возрасте, он вовлёк меня в смешную погоню.

Как – то мы всей семьёй ездили на дачу – случай, надо сказать, исключительный: я вовсе не питал к этому месту нежных чувств и бывал там, пожалуй, раз в несколько лет. Дорога же была – проще не придумаешь: сесть буквально под нашими окнами в трамвай и через четыре остановки вылезти уже у вокзала. Тибул вполне мог бы повторить этот путь самостоятельно – он и попытался. На даче ему, видимо, очень уж понравилось – настолько, что когда мы с ним одним погожим днём зачем – то перешли проспект и он увидел на остановке трамвай, ту самую штуку, которая возит за город, то вскочил в вагон – и был таков.

Когда я добежал до вагона, двери уже закрылись; водитель, как и всегда бывает в подобных случаях, оказалась вредной тёткой и в ответ на мои отчаянные крики только отмахнулась. Мне пришлось бежать вдогонку – сначала, пока трамвай преодолевал стрелки на перекрёстке, почти рядом, но потом, на долгом подъёме, я изрядно отстал, так что не поравнялся с ним и на следующей остановке. Там меня догнал другой состав, и я поехал стоя рядом с водителем и не спуская глаз с переднего, в котором ехал Тибул. С этого места я увидел, как довольно далеко впереди пёс наконец выбежал на улицу и канул то ли в поперечном переулке, то ли в магазине. Пока я добрался до этого места, прошло время, собаки уже след простыл; мужички, пившие на углу пиво, показали направление, но я, к счастью, ничего не разглядев вдали, замешкался – и тут мимо промчался Тибул. Он думал, наверно, что оставив меня возле трамвая, там же и найдёт, и снова нырнул в ещё стоявший вагон. Но и я вошёл туда же.

Тибул был перепуган не меньше моего, и надо ли говорить, что потом он больше не повторял подобных опытов?

Где – нибудь во дворе мы могли разминуться и не видеть друг друга несколько минут; когда потом положение разрешалось, Тибул радовался довольно своеобразно. Однажды, заигравшись на стадионе, где проходили занятия его школы, Тибул оказался на противоположном краю поля, и я его видел а он меня – нет. Вдруг спохватившись, он застыл – оглядывался, ища пропавшего хозяина. Я позвал – и пёс, обрадованный, помчался кубарем, но подбежав, не бросился ласкаться, а остановившись в десятке шагов, занялся какими – то собачьими делами, стал вынюхивать что – то на земле. И это была его обычная манера, ему всегда бывало достаточно находиться лишь вблизи от хозяина, но не вплотную – это, он считал, наверно, было б уже слишком. Если Тибул гулял на горке с одним из нас, а другой показывался вдали, возвращаясь