Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Войдя в азарт, Генка тормозил качели, приказывал всем убираться, сам становился на конец доски, что под навесом, и с вызовом ждал напарника. Им чаще всего оказывалась Лизка. Приседая и упираясь подошвами в торцы доски, они раз от раза раскачивались все сильнее, взлетали все выше, доска уже становилась почти торчком. Лизка бледнела, а Генка стискивал губы, выгибал спину так, что рубаха надувалась пузырем, и все раскачивался. Раскачивался до тех пор, пока голова не упиралась в крышу.

Это была победа. Качели сбавляли ход раскачивались все медленнее, и, когда останавливались, Генка получал выигранное в споре крашеное яичко или горсть орехов, усаживался на середину доски и, перебирая ногами по земле, лениво покачивался, будто отдыхал.

Лизка зло и восхищенно глядела на Генку, иногда ухватывала момент, подскакивала к качелям и толкала конец доски с такой силой, что Генка, не ожидавший подвоха, валился набок, а то и вовсе падал с доски, роняя яичко или рассыпая орехи.

Мы хохотали, успевали подобрать орехи и снова рассаживались на доске…

Теперь доска с зарубками стояла в углу. Качели никого не интересовали.

Показался дядя Егор, постоял, пошатался, посмотрел на нас, на небо, прищурился. Голову кружило, и он несколько раз переступил на месте, чтобы не упасть. Нашел равновесие и направился из ограды.

За воротами дядя Егор снова остановился, издали оглядел свой дом с крыши до завалины и неожиданно раскинул руки, выпятил грудь.

Эт-то чей?

Это чей?

Новый дом из кирпичей?.. —

с выкриком пропел дядя Егор, замотал склоненной головой и пошел к дому.

— Пап, ты чего блажишь? — по-взрослому смущенно окликнул отца Генка.

Но дядя Егор никак не отозвался. Генка поднялся и пошел вслед за отцом: не занесло бы его снова куда по пьяному делу.

А мне подумалось, что это радость за Генку так буйно хлещет из дяди Егора. Наверное, он и сам уже видел Генку летчиком, виделся ему и дом новый из кирпичей, в котором сын-летчик жить будет. И думал так дядя Егор не из корысти, а просто считал, что именно так должно быть.

Лизка и Генка уже определили себе дорогу в жизни и осенью пойдут по ней.

А я?

Летом работы хватает и дома, и в огороде, а там — сенокос, ягоды, грибы, копка картошки…

Занимаясь тем или другим, я постоянно с беспокойством думала: как же мне-то быть? Продолжать ходить в школу — это не трудно, но и не выход из положения. Помощи ждать неоткуда. Думала я, думала и отправилась к Серафиму в аптеку — что посоветует?

И не напрасно сходила. Он, не откладывая дело надолго, поговорил с Иосифом Григорьевичем да с кем-то из врачей — и меня приняли в железнодорожную поликлинику в регистратуру.

А дальше началась война. Я поступила на курсы медицинских сестер, окончила их, и через полмесяца повестка пришла — на работу в госпиталь. Но сестер в госпитале оказалось уже достаточно, — меня назначили заведующей медицинской канцелярией. А вскоре я ушла на фронт.

Поредела наша семья в военные годы: три старших брата погибли, четвертый пришел инвалидом, Ольга, вернувшись с войны с мужем, умерла при родах…

Кто-то сказал, что человеческая скорбь выражается не только в том, что человек перестает смеяться. Настоящая, глубокая скорбь становится частью тебя самого, она пронизывает мысли и радость и никогда не утихает.

Идут годы, а не бывает, пожалуй, дня, чтоб я не вспомнила об отце. Иногда так жизнь закрутит, так бывает трудно — ложись и умирай, да вспомню, как он часто говаривал: «Иной раз подумаю, дак хоть не живи, а раздумаюсь — дак хоть заживись…»

С печалью, тихой и постоянной, вспоминаю мать, уж много лет покоящуюся рядом с отцом, навечно вместе с ним обретя земной приют, с неустанным удивлением припоминаю ее житейскую мудрость и терпение, ее доброту и стойкость духа. Это живет во мне и не видимо, но явно помогает устоять в бедственное время, когда трудно сдержаться, чтоб не обидеть кого словом, поступком, находить выход из положения, вроде бы уж вовсе безвыходного.

Ощущения давности нет в моей душе. Все, что было, идет со мною, минуя пространство и время, — лишь радость преходяща, а печаль и память вечны, да еще любовь к близким. Не мною сказано, что все, кого мы любим, — есть боль наша, и над болью этой, светлой и неизбывной, не властны ни бури жизни, ни ветры времени…

Знаки жизни

Часть первая

УРАЛ

Я еще в детстве не раз и не два видела и знала, что плачут старики, особенно старушки: то из детей кто заболел, то с животиной что случилось или, не дай Бог, умер кто. Да мало ли… Но завтра, даже уже сегодня, я знаю, как горько и безутешно будет плакать моя мама, и я буду тому виной… Завтра я уеду на войну. Пятая из семьи. Пятая!.. Как это пережить даже здоровому и молодому еще человеку, уходящему на войну, где убивают? Как пережить провожающим на войну кормильца, который тоже может пасть от пули или снаряда (да какая разница?!). А тут вот я…

Надо ли говорить, каким убийственным горем обрушилась на людей война. Наша большая семья не станет исключением и начнет быстро редеть. Я сразу же поступила на курсы медицинских сестер, которые скоро открылись при городской поликлинике.

Днем и ночью из города стали отправлять эшелоны часто обмундированных уже солдат. На стадионе металлургов маршировали и готовились к отправке взводы и роты мобилизованных. Командиры под крики, плач и надрывно пиликающие гармошки зачитывали приказы, проверяли личный состав, подавали команды.

В кинотеатре беспрерывно играла музыка; в зрительном зале бесплатно демонстрировались фильмы: «Девушка с характером», «Волочаевские дни», «Трактористы», «Сердца четырех», «Моя любовь» и еще какие-то — для добровольцев, уезжающих на фронт. В фойе вдоль стен толпилась молодежь. На крохотной эстрадной площадке разместились оркестранты и играли, играли танцевальные мелодии. В середине зала, толкая друг дружку, любители танцевать кружились в вальсе, притопывали и шаркали ногами в фокстроте или медленно покачивались, танцуя танго. В фойе пришли многие из сотрудников поликлиники, кто был свободен от работы. Пришла и я вместе со всеми, с кем перезнакомилась и сдружилась за время учебы на курсах медсестер. Еще бы! Сегодня вместе с другими добровольцами-медиками провожали на войну и