Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

фельдшера «скорой помощи» Васю, мечтавшего стать хирургом. О Васе часто говорили, что он краса и гордость коллектива! А может быть, и всего небольшого городка — его же знали и уважали все люди, здесь живущие.

Вася в белой рубашке-апаш, в белых, парусиновых, модных перед войной, брюках, все танцевал, танцевал… Волнистые каштановые волосы то и дело падали на правую его бровь, и он неповторимо изящным движением головы чуть откидывал их с гладкого, вспотевшего уже лба; в карих глазах влажность, полные губы все время в улыбке и оттого ямочки на щеках обозначились резче. И это выражение его лица, и легкость в движениях делали Васю просто неотразимым. Я тоже переступала на месте в такт музыке: с притопом, когда играли фокстрот или румбу, мысленно скользила, вытанцовывая па из «Утомленного солнца», кружилась в вальсе, сама же все смотрела и смотрела на Васю, с кем бы он ни танцевал, видела только его, разгоряченного, неутомимого, такого отчаянно-веселого.

Дверь в зрительный зал не успевала закрываться, желающих танцевать все прибавлялось. В переполненном фойе уже несколько раз то в одном месте, то в другом вспыхивал плач, в танцах получался сбой, и тогда оркестранты «перестраивались» — «Амурские волны» сменялись «Андрюшей» или «Рио-Ритой» — и кавалеры со своими барышнями танцевали фокстрот. Веселье продолжалось: здесь сегодня добровольцы веселились перед дальней и горькой дорогой, и они, и провожающие не давали волю отчаянию и слезам перед разлукой. Духовой оркестр играл без передышки. Музыканты, то один, то другой, отложив инструмент, отходили к открытому окну, курили, наблюдали за прощальным весельем и, искурив «Прибой» или «Пушку» до картонки, кидали окурок в урну и возвращались на место.

Мне тоже очень хотелось танцевать, меня приглашали, но я, сама не понимая отчего, отказывалась, говорила: «Не умею. Извините» — и все стояла, все с любованием наблюдала за Васей. И мне уж боязно сделалось: не убили бы Васю на войне, не покалечили бы такого молодого и красивого, такого невозможно-удивительного, в которого были влюблены почти все. Слышала, будто бы в военкомате не советовали ему торопиться на фронт, мол, медики и в тылу нужны, бронь предлагали. Он настоял на своем! Да и возможно ли иначе? Это же Вася! Неожиданно оркестр заиграл старинный танец па-де-спань. Танцующие начали расходиться кто куда. Вася остановился посреди зала, отыскивая взглядом, кого бы пригласить на этот танец. Девчата с сожалением пожимали плечами — па-де-спань танцевать они не умели. А я… Я через силу сдерживала себя, чтоб не ринуться на середину зала, не крикнуть: «Вася! Я очень хорошо танцую па-де-спань! Очень люблю этот танец. Пригласи меня, пожалуйста! Ну, посмотри же в мою сторону — неужели не видишь?..» Я даже губы закусила, чтоб не вскрикнуть радостно, что играют мой любимый танец, вся напряглась и все-таки как вкопанная стояла на месте и не спускала с Васи глаз.

Вася, видимо, почувствовал мой взгляд повернулся, увидел и радостно раскинул руки, двинувшись ко мне. И тут уж я не устояла! Вспыхнув лицом от смущения и счастья, сама вышла ему навстречу, посмотрела пристально в глаза, чтоб удостовериться, что именно меня Вася приглашает на па-де-спань, положила ладонь ему на плечо, другую — на его протянутую руку, чуть откинула голову — так полагается — и, уже не видя ничего вокруг, кроме Васи, вошла в танец. Когда после пробежки сначала в одну сторону, затем в другую Вася брал меня за талию и начинал кружить, я чувствовала себя птицей, легкой и свободной, и почти не касалась пола, выстланного красно-белой кафельной плиткой. Юбочка в складку развевалась, тонюсенькая розовая кофточка с рукавом-фонариком, которая мне очень к лицу, — так говорили подруги — не стесняла движений, и я млела от мысли, что все на нас смотрят с интересом, может, даже и завидуют некоторые…

Вася смотрел мне в глаза, легонько сжимал мою маленькую ладонь и, сломив брови, чуть щурился, превозмогая что-то в себе — глубокую ли печаль или недобрые предчувствия, и чуть слышно напевал мелодию танца.

Оркестр замедлил темп, собрался закончить играть па-де-спань. Вася, почувствовав это, весело попросил:

— Братцы! Дайте душу отвести! Поиграйте еще! — И как-то по-особенному посмотрел на меня: — Эх, Машенька! Со мной такое сегодня творится!.. Уж к добру ли? Танцую, а сам думаю: «Вот еще один танец, последний — и все! Пойду домой, побуду еще с мамой. Она там одна, плачет…» А во мне все поет. Маша! Я сам себя не узнаю! — Снова пробежка, сначала вперед затем обратно, и снова кружение. — А ты где так танцевать-то научилась?

— А давно, еще в детстве. Взрослые танцуют, и мы тоже — отбежим в сторону и ну вытанцовывать! Да еще и подпеваем себе:

Па-де-спанец — хорошенький танец!

Его очень легко танцевать.

Только ножку поднять и кружиться.

А потом танцевать, танцевать…

Вася подхватил меня, закружил и весело запел: «Па-де-спа-нец — хорошенький танец…» Музыка враз смолкла. На эстраду вышел человек в военном:

— Товарищи добровольцы! Прошу выходить на построение!

Вася давнул мою руку и устремился к выходу. Я отчего-то не ринулась вслед за всеми, а отошла к эстраде, где простояла почти весь вечер, и, приподнимаясь на цыпочки, стала отыскивать Васю глазами. Но народу тьма, и все выше меня. Недолго думая, я взобралась на эстраду и скоро в толпе нашла Васю. И тут почувствовала, как подкашиваются у меня ноги, сердце пронзительно заныло, и тогда, не помня себя от обиды, непонятной и глубокой, с отчаянием крикнула:

— Вася! Проща-ай!

Вася расслышал мой вскрик, обернулся, увидел и, усиленно работая локтями, ринулся против людского потока.

— Маша! Машенька! — еще издали, перекрывая общий гул, торопливо заговорил он. — Спасибо тебе… за па-де-спань! Ты не забывай этот вечер! Не забывай наш танец! Меня не забывай!.. Ну, Маша, прощай! Ты славная девушка. Прощай, Машенька! — Вася подхватил меня под мышки, ссадил с эстрады на пол, крепко поцеловал, повернулся и быстро пошел к выходу. У дверей оглянулся, поднял руку. — Пока, Маша! — крикнул он громко. — Кончится война, мы еще потанцуем…

Так и живет в моей памяти Вася — фельдшер «скорой помощи», тихо, печально и светло затаилось на самом донышке моей, такой юной когда-то души… моя ли вина, что никогда его не забуду… его ли вина, скорее — судьба, что он никогда уж больше ни со мной, ни с какой другой девушкой не станцует па-де-спань… ни к кому не придет на помощь в крайнюю минуту…

* *