Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

возможность. Я то письмо писала с Украины, из-под Жмеринки. И книги нам приходили, мы читали, чаще вслух, затем отправляли обратно и снова ждали посылки с книгами… Кстати, это, в общем-то, и свело нас с Виктором, теперь Виктором Петровичем, но об этом позже. А тогда…

Получила я то письмо-приглашение, поговорили с мужем — ехать не ехать — решили, что надо поехать. И я поехала.

Заведующая сообщила о том, что здесь присутствует и когда-то юная совсем читательница, теперь вернувшаяся с войны в чине старшего сержанта, Мария Семеновна Корякина-Астафьева. Сказала и о том, что вот уж сколько лет у них в архиве (или фонде) хранится удивительное письмо, и стала читать его. И чем дальше она читала то письмо-заметку, тем я больше краснела от смущения… А оказалось все просто. Однажды встретил нашу маму сотрудник газеты «Чусовской рабочий» — родителей моих и семью нашу, такую большую, в таком небольшом тогда городе знали очень многие. И он остановил маму, поздоровался и спросил, мол, как здоровы, Пелагия Андреевна? Чего ребята с фронта пишут? Кто где? Она и сказала, что вот недавно от Марии письмо пришло, только какое-то странное, я, мол, поначалу даже и напугалась — уж все ли ладно? Уж жива ли?

А сотрудник газеты все больше, все подробней расспрашивает маму, и тогда она предложила ему зайти к нам домой, и она это письмо показала… И он зашел, и посмотрел письмо, и перечитал. И вот в газете заметка о моих родителях-тружениках, о большой семье, из которой пятеро на фронте. Что недавно пришло письмо от средней дочери Марии, с Украины, мол, письмо, полное патриотических раздумий, опалено пороховым дымом… и дальше в таком же духе.

Я, теперь уж дело прошлое, и сама когда-то работала журналисткой, но чтоб так лихо все преподнести! До такого я додуматься или дойти не сумела бы, отобразить солдатские будни так не смогла бы!..

Наша часть стояла еще в Коростене, когда однажды привезли туда вагон-баню — такое чудо в тех условиях, в той жизни. Мы с Тоней Болотской были в наряде и потому мылись в последнюю очередь. Банщик заждался, недовольство стал проявлять, что торчит тут из-за двоих соплюх, а ему еще сколько «пунктов» обслужить надо! Все ждут.

— Вы бы вышли из вагона… мы же быстро вымоемся… а при вас… — нерешительно попросила Тоня.

— Че-ево-о?! Да я вашего брата перевидал… сосчитать невозможно! Один вагон банный на такую округу… Вы че, засранки, думаете?! Видите ли, им надо, чтобы я ушел, а я тут за все отвечаю, за каждый винтик-шпынтик и за порядок… Живо мойтесь, а не то… возьму и уеду… вот и ждите тогда, когда опять такая удача — помыться — выпадет…

Мы открыли воду, сделали в меру горячей, встали под душ, повернувшись друг к дружке, и принялись мыться. Вымылись, оделись, шинели накинули, головы полотенцами замотали и, опустив глаза, быстро прошмыгнули мимо банщика и уж только у выхода из вагона-бани сказали: «Спасибо». А он:

— Ох, девки, девки! Вы ведь в дочки мне годитесь… Чем на стесненье время тратить, получше вымылись бы… Ну, бывайте живы…

Скоро подали паровоз, и покатила баня дальше: наберет воды и к другим, чтоб и другие телу праздник устроили… дело такое…

А беда, о которой я обмолвилась выше, была уж совсем недалеко, потому что недалеко была уже и осень, а значит, и зимнее обмундирование, а значит, и шинели. Эту беду не беду я поначалу переживала до наивности легко. Пока было тепло, обходиться можно было без шинели, когда прохладно — если не на глазах у командиров, то накидывала на плечи… Однако в наряд идти, особенно дежурить при штабе, нужно было быть, как говорится, при полном параде, чтоб все по форме. Однажды я уже пережила конфуз, за который получила наряд вне очереди. Ночи на Украине темные, местность еще незнакомая, смена караула в двадцать четыре ноль-ноль.

Только не состоялось тогда мое дежурство — я не нашла свой штаб. Ночь темная — хоть глаз выколи, кругом тихо, ни выстрелов, ни огоньков, только лягушки квакают где-то возле недалекого ставка — маленького, искусственно вырытого, дождями да ключиками наполненного, по берегам осокой, какой ли другой водолюбивой растительностью окаймлено — красиво так! В таком ставке, ближнем к нашей хате, мы и бельишко стирали, и мылись, когда до пояса, когда «по частям». Вот возле ставка и квакали лягушки. Я уж раза три к нему подходила, а толку? Иду обратно, зная лишь одно, что если идти долом, то хату свою или соседскую не миную, а если дойти до горы и взойти на нее — вот он, наш штаб! Но до горы я так и не дошла, переживала, что дежурный ждет не дождется, а сменщик аховый заблудилась в трех соснах… И вдруг услышала: коза блеет, одиноко так, жалобно. Откуда взялась, чья — не знаю, но обрадовалась живому звуку и пошла на ночной плач той козы, белевшей расплывчатым пятнышком. Подошла, погладила и сама заревела, говорю, милая ты моя коза, видать, тоже, как и я, заблудилась, зачем на ночь-то глядя ушла из родного стойла? Глажу и плачу, и уговариваю, как разумное существо, мол, ты бы хоть дорогу нашла, а там бы мы уж с тобой разобрались — кому куда. Вдруг коза блеять перестала, шарахнулась от меня — и жутко мне так сделалось… Позже я прочту у поэта Николая Рубцова стихотворение «Вечернее происшествие», очень близкое мне по тем пережитым чувствам.

Мне лошадь встретилась в кустах.

И вздрогнул я. А было поздно.

В любой воде таился страх,

В любом сарае сенокосном…

Зачем она в такой глуши

Явилась мне в такую пору?

Мы были две живых души,

Но неспособных к разговору.

Мы были разных два лица,

Хотя имели по два глаза.

Мы жутко так, не до конца,

Переглянулись по два раза.

И я спешил — признаюсь вам —

С одною мыслью к домочадцам:

Что лучше разным существам

В местах тревожных — не встречаться!

И снова я, в который уж раз, получила наряд вне очереди, хотя потом оказалось, что я почти неделю страдала «куриной слепотой» — болезнь такая, когда ничего не видишь и не различаешь в потемках. В другой раз я ко времени явилась в штаб, чтоб сменить дежурного, одетая по всей