Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

этом, — ее нашел Алеша Саитов, наш участковый милиционер. Он тогда нас, особенно маму с папой, очень поддержал, мол, жив не буду, если не найду вашу корову!.. И нашел! Ее увели татарин с татаркой, и поймали их уж около станции Всесвятской. В общем, корова молоком нас кормит, мама даже немного соседям давала в обмен на соль или на сахар. Ты постарайся приехать хоть на несколько дней, мама на это очень надеется…

Твой брат Вася.

Я не слышала, как подошел ко мне старший группы, взял письмо, прочитал, затем, сев за свой стол, еще раз перечитал, сочувственно повздыхал, подумал, затем подозвал меня.

— Пиши рапорт. На имя командира части. Я сам передам. Иди. Пиши…

Я плохо помню, как ехала, как добралась до дому. Помню только, как вышла из вагона, закинула за спину нетяжелый рюкзак — мне выдали сухой паек на неделю, кое-что еще добавили сверх положенного: три банки консервированных сосисок, в каких теперь бывает говяжья тушенка, смена белья, полотенце и всякая мелочь, — огляделась — нет ли кого из знакомых. У проходившего дежурного по станции спросила, не дежурит ли сейчас составитель поездов Корякин, мой папа? Он пожал плечами, мол, не знаю, может стрелочники знают или в кондукторском резерве спроси… Я не стала терять времени и быстро направилась в сторону родного дома. Шла то быстро, то медленно — ноги отчего-то нет-нет да и делались ватными, а то казалось, будто гири к ним подвешены… Однако завидев три стройных, высоких тополя, росших возле ручья в нашем огороде, — их далеко было видно — то шла, то бежала…

Мама лежала в маленькой своей спаленке, отгороженной от печи до окна тонкой заборкой, на своем обычном месте, заслышав мой голос, заохала, а потом, когда я склонилась над нею и прижалась к ее сухонькой груди, стала гладить меня по спине и давать распоряжения ребятам, чтоб ставили самовар, чтоб молочка в кружку налили, хлебушка бы маленько отрезали, если не успели съесть весь… Когда самовар вскипел, Вася сбегал в баню, где после ночного дежурства спал папа, разбудил, позвал пить чай. Папа и поспать-то успел час-два, но поднялся, зашел в избу, увидел меня и, пересиливая в себе боль и тяжелые слезы, часто моргая, сел со мной рядом на лавку, по голове погладил, дотронувшись до погон на плечах, как-то испуганно отвел руку и, поглаживая по рукаву, заговорил:

— Как хорошо, што ты приехала… Тут на нас беда за бедой наваливаться стали… Што поделаешь… Одно время думали, что все — дальше не стерпеть: сил нету, вас дома нету… А когда уж огорода лишились, считай что… прямо хоть ложись и помирай… Хорошо, что ты, Марея, приехала, хоть повидаемся, хоть поговорим, посоветуемся… может, вместе-то чего и придумаем. Может, в военкомат сходишь, поговоришь, попросишь, чтоб оставили тебя, освободили от службы… да только что ты одна-то? Мужику не под силу, чтоб поправить наши дела, надсадишься только, надорвешь здоровье. Молоденькая же. Как хорошо, Марея, что ты приехала!.. Как хорошо… Прямо как знала.

— Ребята… Девка-то с дороги… Молоко в чулане в кринке должно быть еще, хлебушек по кусочку разделите… Я тоже поднимусь и сколько-то посижу с вами… Скоро те должны вернуться — на старый покос ушли. В логу, может, красной смородины наберут да по речке листа черной смородины нащипают — чай заваривать, может, где нарвут щавелю, накрошим да вроде окрошки сделаем, молоком забелим — какая-никакая все еда. Надеяться не на что. Уцелел бы огород, так и лук зеленый и что из мелочи — все в еду бы уже пошло…

Пили чай, и мама неторопливо, с горькой тоской рассказывала, как все произошло:

— Ливень был страшный, дождь как стена, ручей в огороде начал разливаться, дичать прямо на глазах, только что избу не снесло… Мы с отцом уже и надежду на огород потеряли, ладно хоть корова нашлась… Дай Бог здоровья соседям да знакомым — не оставили в беде, пришли на помощь. После помаленьку рассчитаемся, кому молоком отплатим… Ребята тоже кому пособят в огороде убраться, кому на сенокосе. Не гляди, что еще не вошли в возраст, многое уж понимают и умеют…

У меня было в распоряжении без дороги еще четыре дня. Я с утра до вечера, не чувствуя усталости — да и стосковалась по домашним делам, — все была занята: варила еду, доила корову, стирала, мыла, чинила износившуюся одежонку, присаживалась к маме, чтоб поговорить, послушать ее, как они тут. Про свои, про военные дела рассказывала мало, в общих чертах, что работы бывает много, а так… сыты, обуты, даже яблок досыта поела, можно бы, так вагон привезла как гостинцы, ребятам на радость. Да как привезешь? Сама добиралась где как придется… а так все ничего. От Калерии получила два письма, в один конверт она даже вложила фельдиперсовый чулок, мол, вложила в разные конверты, но второй я так и не получила… Ну да не беда. Их часть где-то, по-моему, от нашей недалеко одно время стояла, потому письма доходили за несколько дней. Приходили соседки, рассказывали про свое житье-бытье, о своих, кто на фронте, кто раненый мотается по госпиталям, кто вернулся без ноги, без руки ли. Лизку нашу тоже ранило, рассказывала Нюра Исупова, она давно уж лежит в госпитале где-то под Пензой. Ранение не очень ее внешне покалечило — ранило в живот.

Я опять уезжала ранним утром, как и тогда. Накануне вечером зашли соседки — попрощаться, пожелать благополучного пути и скорейшего возвращения, принесли помаленьку подорожничков: первые, еще пупырчатые огурчики, носовые платки, чулки, пресные пироги с горохом. Я почти ничего не взяла, огурчик да пирожок. В военкомате дали бумажку — продовольственный аттестат, чтоб отоварила, но у того ларька шла такая битва, что Бог с ним, с сухим пайком. Ненадолго заходила в госпиталь. Многие как работали, так и работают, медсестры некоторые тоже добровольно ушли на фронт, Сергей Петрович — шеф-повар — дал вместо гостинца буханку хлеба да сахарину, чтоб вместо сахара в чай класть. Елизавета Петровна распорядилась, чтоб подобрали сапоги по ноге, которые поновей, да полтора метра полотна — мне и моим военным подругам на подворотнички…

В вагоне мне досталась верхняя, в мирное время багажная, полка — это даже лучше: никто не толкает, не велит потесниться. Сапоги старые, переделанные из больших, я отдала Васе, и он был очень им рад, потому что ботинки, чиненные-перечиненные, то и дело «просили есть», и папа не успевал их