Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Я запел, и она подхватила…

Витя допел песню до конца, помолчал. Я легонько прижалась к его плечу, даже не к плечу, а к локтю — так будет точнее, потому что мое плечо до его плеча никогда не доставало. А вокруг тихо. Лунная дорожка то рябит, то скроется.

— Я ведь и не предполагала, что ты так поешь: красиво, с чувством, душой поешь!..

— Че-о?! Хэ! Я когда парнишкой был, знаешь как пел?! Стекла дребезжали! Курицы нестись переставали!

— Вот тебе и сирота! Такой голосистый!

— Чего правда, то правда… — не то в шутку, не то с серьезностью, пусть и напускной, отозвался он. — В детдоме премию дали, за рябого парня!..

— Как это?

— А вот так. Спел про душеньку да про то, что я рябой и что на любовь дюже злой! — и захохотал, громко, беззаботно, весело. Он и до сих пор засмеется — тараканы валятся, — как любит себе подыграть.

Долгонько мы тогда постояли на том мосточке и замолчали ненадолго, потом он еще спел, уж вроде в шутку: «Милый, купи мене дачу, в городе душно мне жить, если не купишь — заплачу и перестану любить…» Знал бы да ведал, в каких дачах-дворцах нам еще доведется жить…

Часто, бывало, нагуляемся, придем к Федотовниной хате, сядем на лавку под окном и все говорим, говорим, потом уж и целоваться начали. Но только дело до поцелуев дойдет, Федотовна тут как тут, высунет голову в открытое окошко, хитро хохотнет и скажет непременно: «Марусь, кварта з молоком на столе стоит, пей да и спать лягай. И ты, хлопчик, иди до своей казармы, где все, там и тебе быть положено. Не последний день живете. Теперя уж не убьют, не последний раз видитесь… Тикай до казармы, тикай, кажу!..» — И створку небольшого окна прикроет, а тут, миг спустя, и дверь в сенцы распахнет.

— Надо же, и тут командир сыскался?! Федотовна, а мне бы тоже кварту, хоть молока, хоть самогону. Как с этим делом будет?

— Э-э, хороший хлопчик, а дурно заговорил! Тикай до казармы, кажу! Все!

Смех и грех. Когда Витя в наряд идет — они помогали местному населению — работали на конях, то возили чего, то еще что… Время идет. Я утром маленько задержусь дома, иду в столовую чуть позже — и как раз в это время Витя мой из наряда является или отправляется. Обрадуемся друг другу, даже мимолетно встретившись. И девчата из нашей части все его уже знали и очень одобрительно, даже уважительно к дружбе нашей относились. Не раз даже у клуба собирались просто так, не на танцы; ребята из казармы выйдут, которые на свидания отправятся, которые к нам присоединятся. И пойдут разговоры. Витя и тогда уж был «хлопушей», как в детстве называла его бабушка Катерина Петровна, которую я так ни разу и не увижу… Парнишке можно сказать безобидное «хлопуша», а Вите — солдату, боевому гвардейцу, орденоносцу, да такому видному, так и не скажешь — рассказчик, много уже читавший, да и о солдатах — друзьях своих по окопам — и про госпиталя, — знал, чего слушать веселее, приятнее и интереснее — страху и бомбежек, и убитых мы тоже уж повидали, и пленных не раз видели. Помню, как в Бологом вели фрицев в баню, строем, а женщины, изможденные тяжелой работой да нуждой, — с ними и дети, и старики — шли с восстановительных железнодорожных работ… Что тут было! Откуда сила взялась, не слезы, а обидная злоба. Кое-как конвойные их упятили, тех фрицев затолкали в какой-то двор и не выпустили, пока жители не разошлись, а то разорвали бы, глаза бы выкололи, искусали… нет, не знаю, представить не могу, что бы было…

Письма из дому пошли уж повеселее, если так можно сказать. Теперь, после того, как уж победа свершилась, — поздно или рано все равно демобилизуют. И я приеду, может, и Сергей вылечится. Сообщалось, что Калерия, возможно, к Новому году уж и дома окажется, поскольку ребеночка ждет и рожать приедет домой… Все это было для меня столь неожиданно, столь меня это настораживало и тревожило, что я уж вроде бы не очень хотела поскорее попасть домой. С Калерией мы и в детстве жили не очень дружно — я в семье средняя и писала о том, что меня то считали уж большой, то еще маленькой, — так в делах, так и в обновках, и во многом другом. А Калерия вроде все как бы на привилегии: ей все в первую очередь, если что получше да что полегче… Ну, тут уж такое дело: раз беременная — куда ж ей, как не домой? Только как разместимся-то все мы в небольно большой, пусть и полутораэтажной избе: внизу-то только кухня да спальня; сбоку от входа стояла мамина неширокая кровать, а за печкой — папина лежанка. На втором этаже — две комнаты: маленькая, в которой до войны братья Сергей с Анатолием жили. В комнате побольше — тоже две кровати: на одной спала Калерия, на другой мы с сестрой Клавой. Правда, Клава с мужем построили себе домик в поселке Архиповка, там и жили: Иван Абрамович — ее муж, Клава, а потом и дети-сыновья пошли. Сергей тоже женился и отошел от семьи, комнату братьев занял брат Азарий-Борис, в другой оставались мы с Калерией. Как-то будет теперь? Я в ту пору еще и не предполагала, чем же закончатся наши так хорошо сложившиеся отношения.

Однажды Витя сказал, что девчонок у них на сортировке теперь уже не осталось — разъехались после демобилизации кто куда. А нашего, говорит, брата, поднабралось много, и потому пока не будет распоряжения на их демобилизацию, часть будут работать, как работали, на сортировке, другая, по переменке или по желанию, — помогать населению на полевых работах: кто на лошадях, кто на уборке фруктов и ранних овощей.

Часть наших девчат, наших братиков-солдатиков, тоже начали демобилизовываться. Но пока, одним по уважительным причинам, другим по возможности, предоставлялись месячные отпуска, поскольку наша часть, как оказалось, должна была передислоцироваться во Львовскую и Тернопольскую области для продолжения работы в военной цензуре — продолжать разбирать мешки с письмами — завалы.

Как-то гуляли мы с Витей по вечернему очень красивому селу и, проходя мимо довольно большого и не глиняного, а деревянного дома с верандой, где жила моя землячка и доверительная подруга Полинушка, решили заглянуть к ней ненадолго. Они с Витей хорошо относились друг к другу. Полинка перед