Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Однажды привез мешки с письмами веселый солдатик, однако на груди его хорошо смотрелась медаль «За отвагу» — очень редкая в ту пору награда — и орден Красной Звезды. Да еще гвардейский значок с отбитой в нижнем углу эмалью. Боевой солдатик — сразу видно! Сказал: «Здорово ночевали! — Рассмеялся широко, белозубо, веснушки по лицу разбежались. — Теперь я ваш покорный слуга, не в полном, конечно, смысле, просто буду увозить-привозить. А вы меня ждите… с нетерпеньем!» — весело пошутил, изобразил что-то наподобие «честь имею» — и удалился.

И правда. Мы все с радостью его встречали, может, немножко больше, чем других, хвалили, когда привозил «личные» письма. В нашей части первая познакомилась с ним, кажется, Рая Буйнова, родом из Ладейского поля, низенькая, фигуристая, певунья, любившая командовать. В тот день, когда привез мешки с письмами этот бравый солдат, Виктор Астафьев, дежурила как раз Рая. Нас в одно время формировали, и мы с ней угодили на первых порах в прифронтовую военную цензуру, в будущем иногда нас с нею, как и с другими, будут делить на группы или отделения и будем работать в разных местах, затем опять все соберемся «до кучи», когда работы сделается невпроворот. В нашей группе были девчата из Читы, из Улан-Удэ, с Урала, из Перми и Чусового, несколько из Латвии и Ленинграда. У нее был муж, но они с ним скоро расстались. «Без радости была любовь», — говорила она о своем недалеком прошлом, в подробности не вдавалась, да никто и не расспрашивал — в Станиславчике я жила с Верой Бозыревой и Ольгой Ткаченко. Мы легко ужились. Тоня Болотская — ленинградка, у нее тоже был муж — инженер, бомба попала в тот дом, где он работал, и вместе с другими он был похоронен под развалинами, оставшимися на месте дома. Тоня помогла эвакуироваться свекрови в Семипалатинск, а сама, как и многие из нас, подала заявление и добровольно оказалась на войне, в нашей части, и с нею мы дружили до конца, пока она не уехала обратно в Ленинград, куда я собиралась непременно приехать к ней в гости, поскольку мечтала побывать именно в Ленинграде.

Однажды мы в потемках возвращались с работы по узкому переулку, в котором было по колено грязи, и мы шли медленно, перебираясь руками по плетню. Так шли до следующей, белеющей во тьме хаты и, когда ее миновали, снова отыскивали плетень и снова придерживались за него руками. Дошли до хаты, в которой жила я с хозяйкой Федотовной, не очень еще пожилой, хитроватенькой и неунывающей женщиной, я о ней уже коротенько сказала, когда меня переселили на житье к ней — это у нее я отбывала домашний арест и потом осталась на житье.

Ну вот, дошли мы с Тамарой Шустовой до моей хаты, ей идти дальше, почти в конец улицы, чуть не доходя до хаты, где жила Рая Буйнова. Тамара — русая, синеглазая девушка, малоразговорчива, редко улыбчива, голос тихий и глуховатый, но слушать умела до удивления внимательно и как-то очень заинтересованно, что ли. Остановились, и я ей сообщаю, что сегодня получила из родной библиотеки посылку с книгами, что унесла ее домой во время обеда, чтоб не тащиться в потемках, и предложила зайти прямо сейчас, посмотреть, выбрать для себя почитать… И тут мы с Тамарой слышим: кто-то шлепает по грязному переулку и весело насвистывает. Услышав разговор о книгах, приостановился, порасспрашивал, что за книги, с сожалением признался, что сегодня он зайти не может и не только потому, что ноги грязные — лихо так сострил, — а потому, мол, что иду со свидания, с вашей, между прочим, подругой — Раю провожал. Веселая история…

Тамара и тут смолчала, никак не отозвалась, сказала:

«До завтра» — и пошла дальше в ночь, к своему временному жилищу. А я в тон веселому солдату сказала:

— Веселая история — замечательно! Хорошие книги… для тех, кто буквы знает и читать умеет, — тоже очень хорошо!

Еще маленько поговорили и разошлись: я к Федотовне, солдат бравый — в казарму, которая рядом с клубом, куда мы иногда ходим на танцы.

Когда он опять привез мешки с письмами, нашел меня взглядом, кивнул, чтоб подошла, спросил, серьезно ли я говорила насчет полученной посылки с книгами, и если так, то он вечером зашел бы посмотреть. И мы с Виктором, с Витей, стали встречаться чаще, и теперь уж не всегда поводом были только книги. Как-то раз мы собрались у клуба, ждали, когда начнутся танцы. Витя сидел на лавке, неподалеку от колодца. Поздоровались, поговорили о том, о сем, тут подошла и Валя Уланова — тоже очень хороший, милый, славный и надежный наш братик-солдатик. Познакомила ее с Витей, а разговора не получилось: заиграла музыка — начались танцы. Ребята направились в клуб, Витя подумал и решил, мол, танцевать-то я не умею — у нас пляшут, бацают — ну, посижу, посмотрю… все равно делать нечего, так хоть музыку послушаю. Кстати, баянист-то хорошо устроился, на медпункте вроде и не появляется, а пиликает на баяне… ну да шут с ним, да и если бы не он — под кого бы вы танцевали?!

Танцы были и на другой день. С Витей увиделись снова у клуба, и он, оглядев меня, кивнул, мол, отойдем в сторону, и, когда отошли, заявил: если еще раз намажешь свои щеки — не поленюсь, принародно разуюсь и портянкой сотру всю палитру с твоей… с твоего лица! Запомни! Господи! Я и без того страдала, что такая краснощекая, как доярка, как свекла, как баба рязанская… а он!.. Позже я ему признаюсь и в этом недостатке — что щеки красные — порода такая! Он отшутился, и мы направились долиной, к речке, журчистой, местами вовсе мелкой, в одном месте через нее излажен деревянный мост с перильцами из тонкоствольных березок, местами эти живучие березки выпрыснули веточки, тоненькие, мягкие, с нежными мелкими листиками. Остановились посередке моста, облокотились на гибкие перила, и Витя вдруг запел, да так хорошо, так красиво, задушевно:

Это было давно, лет пятнадцать назад,

Вез я девушку трактом почтовым,

Бледнолица была, словно тополь, стройна

И покрыта платочком шелковым!..

Кони мчали нас вдаль, кони мчали нас в путь,

Словно мчала нечистая сила.

Попросила она, чтоб я песню ей