Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

нецензурными словами напоминал начальник штаба, иногда в кабинете появлялись еще какие-то военные и тоже чинили надо мной словесный пока суд. Когда меня уводили обратно, я снова уходила в огород, снова ложилась средь подсолнухов, как бы в свое убежище, лежала, плакала, страдала без вины виноватая и однажды вспомнила того молодого солдатика — «самострела», которого лечили, на которого топал ногами, орал замначальника госпиталя по политчасти до хрипоты и все повторял: «В штрафной опомнишься, маму кричать будешь… пока не прикончат, как последнего гаденыша…»

Комнатка-палатка, где содержался преступник, «самострел», дезертир, гаденыш, изменник родины — так и еще по-разному его унизительно клеймил позором и оскорблениями замполит госпиталя, — была за стенкой моей медканцелярии, и я вольно или невольно была тому свидетелем. Паренек тот, в нижней рубашке без пуговок, в кальсонах — тоже без пуговок: видать, боялись, чтоб не убежал, хотя за дверью, как бы в тамбуре между канцелярией и гауптвахтой, постоянно находился часовой, скучал, иногда грозил подконвойному кулаком, мол, из-за тебя тут торчу как истукан. А чаще всего, похожий на болгарского Алешу, только совсем юный, лежал, молчал, накидывал на голые ноги угол простыни — одеяла не было — и пел!.. Особенно вечером, когда начальства не было, пел не звонким молодым голосом, а приглушенным, нередко прерываемым всхлипами:

Не для меня-а весна-а-а приде-о-от,

Не для меня Дон разольется…

И сердце радостно забье-отся

Восто-оргом чувств не для меня.

Не для меня-а-а зеле-оный лес

Сверкнет алмазными лучами,

И девка с че-орными оча-ами

Хранит любовь не для-а меня-а-а…

Паренек тот иногда пел песню дальше, но тех слов память моя не сохранила, иногда всхлипывая шмыгал носом, как дитя, и либо дремал, либо молча, недвижно, обреченно лежал, ко всему уже готовый… Я несколько раз приносила табак-самосад, которого у папы было на вышке полмешка, даже больше, один пакет отдавала часовому, другой просила передать осужденному, чтоб не выдали меня, чтоб не лишили солдатика перед смертью последнего удовольствия… Мне было не по себе, когда он надолго замолкал, дать бы ему книгу какую почитать, чтоб время шло побыстрее, да разве ему до книжек?! Да и не положено. Положено только думать — хоть сколько и хоть о чем… Как вспоминал и тот, молоденький солдат английской армии, юный поэт, написавший в своей как бы дневниковой тетради, найденной в полевой сумке, когда он был убит:

И если друзья, со слезами во взорах,

Меня закопают на том берегу,

Жалею девчонок, — тех самых, которых

Обнять никогда не смогу.

Я уехала на войну. «Самострел» остался. Что-то с ним стало?.. А меня еще долго, недели две, может вечность, водили на допрос, на меня кричали и топали, потом я снова лежала среди зеленой благодати, думала, плакала, переживала, слушала стрекотанье кузнечиков, даже завидовала им. Однажды, когда во мне уже поселилась равнодушная усталость, равнодушие ко всему и стало казаться, что душа умирает раньше тела, — хотела только одного: скорей бы уж все… чему быть — не миновать. Устала ждать… устала жить… За мной снова пришли, чтоб сопроводить в политотдел штаба. Я покорно поднялась, поправила, отряхнула юбку, гимнастерку, по привычке хотела надеть ремень, но опомнилась, на небо поглядела, вокруг и, склонив голову, уставившись на знакомую и уже ненавистную тропу, пошла впереди дежурной. Остановилась у порога и стала ждать, опустив голову, когда начнут кричать и топать, и называть меня изменницей родины, уже, мол, успела, хотя на губах еще материнское молоко не обсохло…

— Мою мать даже словом не задевайте!.. Она нас, пятерых, отправила, отпустила… отдала на войну, а не в тюрьму!.. — высказалась, не обратившись к офицеру по званию, не спросив на то разрешения…

— Знаю, — вдруг неожиданно тихо, вроде даже виновато, отозвался на мою дерзкую выходку начальник политотдела.

И тут мне показалось, будто я не на полу стою, а на раскаленных углях. Поняла: значит, проверяли, кто из родных находится на фронте, что за семья? Всех проверили, однако, подумала я тогда совсем уж отрешенно: теперь уж точно отправят в штрафную. Ну и пусть… Ну и убьют пусть… чем такие унижения терпеть…

— Моя мама — мать-героиня! Вы мизинца ее не стоите! И вообще… Два моих брата уже погибли… А дома трое малых… А я, дура набитая, добровольно пошла на фронт, и сестра тоже… Мало вам этого? Мало?!

— Знаю, — снова проговорил начальник политотдела. — Знаю… Вы свободны. Можете неделю отдыхать и после приступать к работе. — Кивнул сопровождавшей меня, чтоб уходила и занималась делом вместе со всеми.

А я стояла, верила не верила — как-то было уже все равно, только ноги будто приросли к полу, хотя мысленно я переступала на все еще раскаленных углях. Не плакала, не шевелилась, стояла и стояла. Тогда подполковник подошел ко мне, собрался то ли помочь выйти, то ли похлопать по плечу, мол, всякое бывает. Меня всю передернуло, и я, не глядя на него, высоко подняв ногу, перешагнула через порог, еще постояла на крыльце, увидела «конвоиршу» — та ждала меня и уже держала в руках мой ремень и погоны, как больную, взяла за руку и повела меня, совершенно безвольную, к ставку, выбрала место посуше и поскрытнее, села, усадила меня рядом.

Мы, помню, и плакали, и молчали, умывались прохладной водой, утерлись ее носовым платком, еще посидели долго ли, коротко ли, она глянула на часы и сказала: «Пойдем, пообедаем, все уже отобедали».

* * *

Письмо мне отдали перед обедом. Я привычно разрезала с левого краю письмо, до удивления короткое, а дочитала с трудом, еле разбирая слова сквозь слезы. Слезы капали на тетрадный листок, чернила расплывались…

Милая Миля! У нас беда. Ливнем унесло из огорода всю землю вместе с посадками. Мама захворала, лежит, не ест, не пьет, только плачет да жалеет вас и нас, заставляя делать дела по дому. Папа работает, иначе как жить? Что будет — не знаем. Приезжай хоть ненадолго, может, вместе что-нибудь придумаем. На Толю пришла похоронка. Валя пропал без вести — это ты тоже знаешь. Сережа тяжело ранен в голову и в ногу, в тяжелом состоянии лежит в госпитале, в Москве. Дядя Ваня недавно вернулся домой, искалеченный весь. Миля, если сможешь, приезжай, пожалуйста, хоть на несколько дней. Мы так боимся за маму.

Да, а корову Девку, которую у нас украли в начале лета, я тогда тебе тоже писал об