Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

где легче пережить голодное, холодное и многотрудное время… Но ведь дома родители, братья, сестры… ждут не дождутся, и как не разделить с ними ту великую и, часто будет казаться, уже вечную нужду, и всякие жизненные невзгоды. С трудом перебарывая себя, я всякий раз старалась уходить от этих тяжелых раздумий. Слава Богу, живые остались, молодые — все со временем устроится.

Пыталась представить, как-то устроилась жизнь у Тони Болотской? Она сообщила, что появился сынок — Коленька, что подробно напишет, когда узнает домашний адрес. Рая Буйнова, надолго-ненадолго, связала свою судьбу с Мишей Пильманом или Шпильманом — смазливеньким еврейчиком (из дважды приезжавшего в Станиславчик какого-то ансамбля песни и танца) — он отбивал чечетку, пел сатирические куплеты; первый раз они быстро познакомились, подружились — и ансамбль уехал веселить военный люд в других частях; когда ансамбль тот приехал во второй раз, Рая незаметно, без лишних волнений и разговоров, быстро оформила перевод в другую часть и после сообщила в письме к Саше Бурдиной, что счастлива, что Миша пообещал до Берлина довезти ее в объятиях…

Поезд идет-катит, то дребезжит стеклами, скрипит деревянными стенками-заборками, стучит колесами. Я то тихо плачу, то уйду в воспоминания, которые и ко времени, и не ко времени, то мучительно думаю — стараюсь представить: как доедем? Что дома? Как будет чувствовать себя Витя?..

Поезд везет, постукивает колесами, особенно на стыках рельс. Я еще раз-другой приподнялась и, вытянув шею, понаблюдала, что за окном. А за окном вроде бы все еще война — выгоревшие строения и сады, опрокинутый, уже покрывшийся ржавчиной паровоз, разбитые дороги, разные останки от разбитой и брошенной техники — и такое чувство, будто война так и будет преследовать нас и никогда не отстанет.

На станциях, где наш паровоз останавливался или только притормаживал — творилось невообразимое: крики, плач, мат, рев, затевались драки, разносились раздирающие крики о помощи, военные, при оружии которые, палили вверх, — утихомирить, остепенить, хоть какой-то навести порядок или в чем-то попытаться убедить обезумевших людей, в большинстве своем уцелевших, израненных победителей, возвращающихся по домам…

Названий станций я не слышала, не знала, да и зачем они мне, те станции, которые проезжали, лишь бы вез наш усталый, казалось, на пределе, паровоз.

На какой-то, видать, узловой станции паровоз должен был набрать воды и угля и тут уж началось такое столпотворение, что и представить трудно… Господи! Только бы не уронили паровоз наш, вагон наш… только бы не уронили…

Очнулась от раздумий, ужавшись в углу, когда кто-то или что-то рухнуло на унитаз, и чемоданчик мой легко слетел с него, ударив меня по коленкам. Витя мой, помогая, втаскивал в окно солдата с костылями: прежде закинул костыли, затем, напрягши силы, втащил раненого мужика. Тот плюхнулся через унитаз на мешок — удачно вышло. Повезло тебе, бедный солдатик, что так вышло, а ведь могло быть и хуже: унитаз вдребезги, твои ребра, голова или остатная нога тоже пострадали бы… Живой, и слава Богу! Хватит с тебя и того, что ноги лишился.

А Витя, уж не знаю, каким сверхусилием втаскивал в тесный туалет, в выбитое окно еще и женщину, оказавшуюся женой раненого солдата, — может, специально в госпиталь за ним ездила?.. В туалете — не повернуться, не шевельнуться, ведь площадь-то метр квадратный! А нас уж четверо да пожитки… Да хорошо, что Витя мой взял и помог людям, втащил их в это крохотное, карболкой пропахшее — аж глаза слезились — заведение.

Представление о времени утратилось, казалось, однако, что мы едем уже двое суток, может и больше. Мы не без труда выбрались из туалета, хотя тут нам помогли сами пассажиры, потому что наведаться в это заведение не терпелось многим и потому, толкаясь, переругиваясь беззлобно, люди расступались, как могли, и мы, как могли, пробирались по вагону, медленно, но упорно, иногда мои ноги даже и пола не касались, однако движение не приостанавливалось…

Наконец мне удалось примоститься с краешку на нижней полке, на которой и так как сельдей в бочке, одной половинкой зада я присела, не упускала момента, когда вагон подбрасывало, качало ли сильно — и получалась само собой как бы «утруска», и я через недолгое время, потеснив соседок, уселась уже нормально и какое-то время еще и не верила в такое счастье. Потом заметила, как муж мой, мучительно морщась, переставлял или вытаскивал из табора вещей ломанную в детстве ногу и втискивал на ее место другую, здоровую, хотя и ей, бедной, усталой, измученной ноге, тоже хотелось отдыха… Мне удалось, не скоро правда, но поменяться с ним местами, он сел, а я даже смотреть не решалась, как он приходит в себя, ждет, когда отойдет остамелая, больная нога…

В Киев поезд наш пришел поздней ночью, а может, уж и на утре. Народу вокруг полууцелевшего вокзала так много, будто со всей страны, со всех фронтов и сторон именно в это время сюда вот взяли и пришли, приехали, прикатили. У ларьков выдавали сухой паек, хлеб и еще не то селедку, не то конину. Витя оглядел толпу-очередь, подумал и невесело сказал, мол, суток трое — не меньше — понадобится выстоять… И в туалет не сходили ночью, пролопушили — туда тоже очередь без конца и края…

В Киеве мы вынужденно пробыли-промаялись больше суток, наверное двое. За это время нам удалось немногое: немного побыть в помещении вокзала — в нем было все-таки теплее, мы изрядно продрогли. Затем Витя торопливо, даже вроде сердито прогнал меня в туалет. Попасть туда по-доброму было невозможно, народу все прибывало и прибывало, да в основном все мужики. Они, недолго думая, начали пользоваться и женским туалетом, и дело это затянулось, пока одна военная женщина, как рассказал мне муж, так возмутилась, что дала очередь по женскому туалету — и сыпануло оттуда мужичье, кто как, кто в чем, чаще — штаны в беремя. В это время и мне удалось туда проскочить и освободиться — такое чувство после было, будто ношу тяжелую свалила с себя, полегчало сразу не знаю на сколько, а то уж и небо с овчинку казаться стало.

Витя то и дело выходил из вокзала, возвращался безутешный, озабоченный, сердитый. Однажды же пришел, подсел ко мне и тихо сообщил, что договорился тут с мужиками-железнодорожниками — пообещали взять до Дарницы, к сожалению только на тендере, на угле значит… Здесь же мы подохнуть можем, но выбраться нет, а там… ну, опять как-нибудь.

Я не решалась заранее радоваться да и поверить, что