Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— А это еще зачем? — сильно удивился тогда мой Витя.

— Завтра узнаешь! — улыбнулась я и, бегло поцеловав его, шепнула, что я сейчас пойду, разденусь и ты через минуту-две приходи…

Но тут в дверь деликатно постучала тетя Люба, присела на край постели, опять стала жаловаться на своего барина. Я от этих жалоб тети Любы чувствовала себя как-то неловко: тетя Люба, статная, видная, даже властная, во всяком случае сильная, умеющая за себя постоять, женщина — и вдруг оказалась рабыней своего вассала!.. А может, ей просто хотелось выговориться, освободить душу и сердце да жить дальше — не каждому ведь обо всем и расскажешь, а тут мы свиделись-расстались, ей полегчало, нам, наверное, тоже…

Мы наведались к тете Тасе в больницу, а потом быстро уехали из Москвы. Я плохо помню: вместе с Витей или одна наведалась ненадолго в Загорск, к тете Любе, — за подарками, какие нам определила тетя Тася, как бы на бедность нашу, на начало нашего семейного обустройства. Тетя Люба ворчала, я молчала, ожидая того, чего велено нам отдать тетей Тасей. Все взяла, аккуратно завернула, поцеловала подушку на заправленной постели, поблагодарила хозяев за приют и ласку, пожелала добра-здоровья и пошла со двора. Тетя Люба, шаркая надернутыми на ноги галошами, дошла со мной до калитки, многократно расцеловала, заливаясь слезами, и с сожалением, как мне показалось, отпустила меня из своих объятий, чего-то еще громко сказала вослед и крепко заперла за мною дверь.

Мы ехали в купейном вагоне до Перми — так было указано в билете, а из областного центра идут электрички и попутные поезда. Нам и тут долго ждать не пришлось. Объявили, что прибывает поезд или отправляется уже — Пермь-Соликамск, я заспешила, Витя за мной, втиснулись в тамбур, а там постепенно и в вагон.

Поезд плавно отошел от Пермского вокзала, быстро начал набирать разгон, и мне не выразить те свои чувства в то время, но их, чувств, было много, разных, волнительно-тревожных, радостных, что скоро буду дома! Но и у Вити все выражено на лице — что у него на уме. А тут еще и похолодало ощутимо — и не до разговоров, и не до шуток. Электровоз везет, мы покачиваемся, помалкиваем. Я уже несколько раз предлагала Вите свою шапку — у меня же еще и берет есть, но он не взял, отмахнулся. Ну, не взял и не взял. Я уж как-то не очень и верила, что мы скоро, часа через полтора явимся с ним вместе к нам домой, думаю, решит в последний момент, а может, уж и решил, что передумал здесь оставаться, в Сибирь поедет. Я уж и к этому вроде была готова, хотя умом понимала: ну и что? Ну, передумает, поплачу, погорюю и забыть уж никогда не смогу, но не сопьюсь, не истаскаюсь… Ладно хоть домой не сообщила, что замуж вышла, — все же произошло быстро, почти в два дня. Но в своем письме к Калерии писала, что вот сдружилась с очень хорошим парнем, бывшим детдомовцем, начитанным, надежным, веселым. Но и словом не обмолвилась, что собираемся пожениться; да у нас и разговора-то прежде об этом не было, просто нам с ним очень хорошо и интересно. Ответ написала не сестра, а ее муж Петр, письмо нравоучительное и в таком тоне, что если мы поженимся, то им с Калерией нас и кормить и поить придется, коль он раненый да детдомовец…

Приехали в Чусовой, вышли на перрон, затем на привокзальную площадь. На табличке же было написано и указано стрелкой: «Выход в город». Вот мы и вышли. Витя огляделся: по одну сторону вокзала-станции — гора, на склоне которой дома то табунками, то поодиночке, по другую сторону станции — сплошь железнодорожные пути: станция-то узловая, а за путями — река, но ее почти не видно. Увидел в низеньком, приосевшем привокзальном скверике на невысоком постаменте тоже как бы приосевшую, литую фигурку Ленина со снежным комом вместо шапки на голове и с вытянутой в сторону перрона рукой. Витя какое-то краткое время поводил головой, поприглядывался к фигурке вождя и громко, с веселостью воскликнул «Здорово, товарищ Ленин! — единственная знакомая мне личность в этом городишке».

И мы направились по дороге в сторону дома. Погода помягчала, снежок пошел и, когда дошли до здания милиции (или прокуратуры?), где было яркое освещение, мы поставили свои небогатые пожитки к телеграфному столбу и маленько покидались снегом — поиграли в снежки. Я и это поняла: Витя мой замедляет и замедляет ход, чем ближе к дому тем заметней. Пришли к дому, вошли под навес крыльца, присели на лавку. Посидели. Я хотела уж стучать в дверь, но Витя остановил, мол посидим еще маленько. Еще посидели. И тут я неожиданно, но с надеждой вспомнила, куда клали ключ от двери, прошлась пальцами за верхним наличником двери от угла до угла и в конце наткнулась на гвоздь, вбитый сбоку, а на гвозде том… вот он, ключик, не золотой, конечно, поржавевший уж немного, но тот самый! Я мгновение подумала и отдала тот ключ Вите, чтоб открывал, чтоб… Витя так и сяк вертел-повертывал тот ключ в замочной скважине, пробитой в жестяной пластинке — видать, сама замочная дырка как бы «размахрилась» по краям, просторней сделалась и ключ не сразу попадал в нужное отверстие. За дверью, в сенках, послышались осторожные шаги, приблизились и отступили. Витя махнул недовольно рукой и сунул ключ заветный мне в руку. Я тоже со старанием принялась орудовать вроде с детства знакомым ключом, но безуспешно. Дверь из избы снова отворилась, и послышался такой родной и до боли уж мне знакомый голос — голос папы.

— Кто стукается? Ково надо?..

— Папа! Да это же я, Мария! Мы с Витей с войны приехали, вот, домой!..

— Марея?! Дак што же ты отпереть-то дверь не можешь, че ли? Ты… вы вертите теперь не к Куркову, а к Комелину! В ихну сторону, к Комелиным. Осенью варнаки какие-то испортили замок. Пришлось исправлять да наоборот вот и вставили.

Когда я ключ повернула в сторону соседей Комелиных — дверь с легким скрипом открылась. И стоит перед нами папа, в нижнем белье, в телогрейке, накинутой наспех на плечи, в шапке, у которой одно ухо висит, а другое вверх задралось, маячит тесемкой…

— Мати, Вася! Ребятишки! Марея