Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

запасного нижнего белья, сфотографировался, купил хлеба, кажется, полбуханки и пришел домой. В военкомате, когда после большого снегопада завалило железнодорожные пути и затормозило работу и движение поездов, набрали желающих поработать на станции, пока дела с документами с оформлением идут медленно. За снегоуборку в конце работы выплачивали определенную сумму, вроде по десять рублей за день. Я тоже времени зря не теряла: на час-другой уходила на поиски работы. Встретила знакомую, которая, конечно же, изумилась и не скрывала этого, что я, вернувшаяся с войны, не в пример многим другим, очень даже прибарахлившимся разными способами, в разных местах, иду в чиненной-перечиненной маминой шубейке на «лисьем меху», как говорится, в ее же подшитых валенках… Зашли в горсовет, прислонились к батарее, и я, перебив ее, собравшуюся расспрашивать, как да что, спросила: не поможет ли она мне с работой? Что в лабораторию я возвращаться уж и не хочу, и подзабыла все «инструкции» по анализам шлака, стали или чугуна, а газовым больше не пойду… Да и мне бы — где карточка на хлеб побольше…

— Все поняла, — сказала мне в ответ моя знакомая, когда-то соученица, Нина Блинова. — Давай завтра, — взглянула на часы, — к двенадцати приходи сюда же, и мы, я уверена, все решим, — помялась маленько, оглядев меня, и прямо спросила: — Миля, а одеть-то у тебя есть чего-нибудь… кроме этого?

Я снова запереступала, как на каленых углях, от этого вопроса, как когда-то, там еще, но быстро справилась с собой и заверила Нину, что, конечно, есть — и форма, и шинель, и сапоги… были и платья, ты же знаешь, но сестренка их за войну износила. Да ты не беспокойся, приоденусь, не подведу, звонко уже заговорила я, через силу сдерживаясь, чтоб не разреветься от обиды, от стыда, от жалости к себе и к Вите: ведь мы тоже молодые и ничуть не хуже даже этой же Нины. У нее отец председатель колхоза, она единственная дочка, ей хорошо. У нас тоже все образуется, хотя когда, каким образом все наладится — понятия не имела, знала единственное, что у нас головы на плечах, руки, ноги, молодость.

Меня приняли в плановую группу Горпромсоюза, который объединял все артели местной промышленности. Работа как работа, на счетах считать я умела, в учетных ведомостях, где перечислялись изделия, выпускаемые цехами-артелями, иногда, конечно, делала ошибки: то против «саней» в графе укажу — пар, то в графе «сапоги» укажу — штук. Нина при проверке смотрела на меня иногда с недоумением, иногда с раздражением, я смущалась, потому что точно знала, что сто пар валенок, сто штук телогреек, двадцать штук одеял… Просто голова была занята совсем другим: как там, дома? Не простыл бы и не заболел бы Витя, работая на снегоуборке; не явилась ли Калерия, как мама, как дожить до получки и, главное, как побыстрей выселить из флигеля квартирантов. Я ни папе, ни маме, ни тем более Вите не говорила, что захожу к ним и вечером, и утром, перед работой, то убедительно прошу освободить жилье, то настаиваю — сколько можно напоминать?

Карточку дали хорошую: 800 граммов хлеба, талоны на крупу на мясо или рыбу, еще нет-нет да мануфактуры выпишут, или меду, или валенки. Вите потом даже сапоги хромовые сшили на заказ, красивые такие сапоги — «джимми», но ноги-то у Вити «костлявые», ему нужен и взъем повыше, и вообще посвободней. Надел он эти новые сапоги, и пошли мы с ним в кино. Как уж он дошел вперед, как терпел весь сеанс — не представляю, но обратно уж почти всю дорогу на мне висел — что ни шаг, то и стон от нестерпимой боли…

Не помню, работал ли он еще на снегоборьбе или уже перешел на постоянную работу — дежурным по вокзалу. Азарий работал на заводе, зарабатывал хорошо, но было похоже, что в скором времени собирался жениться на Соне Тимофеевой, там и находился большей частью, иногда и вовсе домой не приходил, объяснял с улыбкой, мол, места там много, квартира большая. Сестры у Софьи замужем, брат Иван преподавал черчение в ФЗО, и от завода живут поблизости. Нам же все равно, где он и с кем. Мама, давно знавшая семью Тимофеевых, успокаивала, как видно, себя тем, что в этой семье все порядочные и нашему Азарию с пути сбиться не дадут. Тася училась на счетовода при горфинотделе, а Вася последний год учился в ФЗО на маляра-штукатура, летом, во время каникул, подрабатывал где придется: кому-то избу побелит, кому-то поможет отштукатурить стены в избе. За это его кормили и давали немного денег. Но дома, вылезая из-за стола после скудного обеда, все спрашивал у мамы (или мечтал), скоро ли настанет время, когда все пообедаем досыта и на тарелке еще хлеб останется?..

Однажды среди ночи или уж и на утре мы проснулись от какой-то громкой суматохи, с плачем, с истерикой, с возмущением… «Явилась сестрица!» — догадалась я, еще полежала немного, на Витю посмотрела — вроде спит, хотя какой уж тут сон, когда такой скандал, плач и громкий говор доносится снизу. Пожалела его — ему скоро на работу, надела старенький халат и спустилась вниз, в кухню, и, прислонившись к теплому боку печи, старалась сдержаться, не вступать в разговор с дорогой сестрицей: не утешать ее, не уговаривать, чтоб не кричала на весь дом — ночь ведь! Все спят! Утром всем вставать… Ничего я не говорила своей сестре, даже не поздоровалась — не выбрала момента. Она приехала не одна, ее сопровождал солдатик, покрасневший до ушей от всего происходящего. Никто на него не обращал внимания, не приглашал проходить, раздеваться. Тогда я тронула его за рукав, велела раздеваться и не обращать на это действие внимания, подвела его к умывальнику за печкой, усадив с краю за стол налила теплого еще чаю с морковной заваркой и достала с «полатей» пирожок. Солдатик быстро съел пирожок, выпил чай и не знал, что делать дальше. Я сняла с вешалки-гвоздя его шинель, папину телогрейку, еще чего-то и, кивнув ему, чтоб шел за мной, стала подниматься наверх. В ребячьей комнате раскинула на полу телогрейку, что-то подсунула в изголовье и, когда сестрин сопровождающий, не снимая обмундирования, лег, накрыла его шинелью — ему ехать в Нижний Тагил значит, пойдут скорей всего вместе с Витей и он поможет солдатику попасть, устроиться в поезд…

Я снова спустилась в кухню. Калерия и не заметила, куда делся сопровождавший ее боец, все плакала и