Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

стучала-зыбала в дверь через час да каждый час. Однажды, когда дверь оказалась незапертой, вынесла имущество квартирантов, что смогла, в сенки, сказала, что это только для начала, потом же вовсе выкидаю все ихние пожитки на улицу, а то и дом подожгу, а они отвечать — платить страховку за него станут — они ж тут жили…

А в нашем перенаселенном доме делалось все неспокойней: то ребенок плачет, то Калерия сводит какие-то свои счеты с мужем — Петром Мироновичем, то сообща судят-пересудят и маму с папой, и всех живущих в доме, нас, конечно, тоже, и как только хотят, перемывают наши косточки…

Петр Миронович, муж Калерии, приехал утром в последние дни февраля. Калерия родила без него, ей — не позавидуешь, а малому что? Был бы сыт да пеленки сухие, да тепло и ласка…

Когда с работы пришел Витя и увидел нового родственника, недавно явившегося, но уже чувствующего себя хозяином, не очень довольного от знакомства с семьей супруги, вообще, от условий, в каких ему довелось оказаться, — поздоровался, умылся, сел за стол, ожидая еду.

— Миля! Теперь вот Петр Миронович приехал, да Каля с ребенком, так мы уж их там в верхней комнате и определили… — Я жду, что она скажет еще. — А вы уж тут… и мы тут — в тесноте да не в обиде, питаться станем, чем Бог пособит.

— А мы что-то особенное требовали, мама? Мы чье-то место заняли? Или я не ваша теперь уж дочь?.. Чай пить перед работой и ужинать после работы мы с Витей будем дома. Как всегда. Все остальное я для себя и для нас всех делаю сама. За молоко, когда ели — расплачивались трудом…

Достала из печки толченую картошку, в чашку капусты положила, хлебушко разделила по справедливости: папе, Вите и Васе — побольше, нам — поменьше. Витя достал из кармана несколько конфеток, правда, утративших товарный вид, но все равно к чаю хорошо. Я огляделась, кого позвать к столу — кто еще не ужинал? Но ни Таси, ни Васи поблизости не было, папа лежал за печкой — отдыхал или грелся, мама сделала отмашку рукой, мол, обо мне не беспокойся. И мы стали есть, тихонько переговариваясь: как день прошел, не встретил ли по дороге домой кого из знакомых?..

Витя ушел из-за стола, взял сигареты, может, табак, спичками в коробке пошорохтел — есть ли — проверил и, накинув спецовку, вышел на улицу покурить. Я вымыла посуду, все прибрала за собой, хотела подняться вверх, да передумала, расстелила на одном конце стола старенькое байковое одеялко, разогрела утюг и принялась гладить белье. Петр ни о чем не спрашивал, видимо, Калерия или мама уже рассказали, когда мы приехали, что вот работаем оба, что квартиранты никак помещение — избушку — не освобождают… так, мол, уж все одно к одному…

Время было еще не позднее. Витя, вернувшись с улицы, подошел и тихонько спросил-предложил, может, мол, в кино податься? Я с радостью согласилась, убрала утюг на шесток, недоглаженное белье завернула в одеялко и толкнула в угол на скамью, как бы под иконы, переоделась, переобулась, глянула на себя в настенное маленькое тети Тасино еще зеркальце из толстого стекла, поправила берет на голове и сказала:

— Мы с Витей в кино. Ключ взяли. Не ждите, ложитесь, мы тихо постелемся и ляжем.

На Петра даже не взглянула — очень уж он мне напоминал того замполитотдела, старшего лейтенанта Ктиторова, и мне понадобится немало времени, особенно большого усилия, чтобы вытеснить, изжить из памяти того, который топал на меня, кричал с провизгом, говорил невоздержанно-оскорбительно, изрыгая зло и неприличность выражений. Все это от бессилия, скорее даже от досадной, обидной несправедливости — почему его, старшего лейтенанта, заставили командовать сопливыми девчонками, вместо того чтобы быть среди бойцов и бесстрашно, боевыми словами, вдохновлять бойцов на бой, победный и справедливый, на бой во имя защиты отечества… А ведь то были лучшие, самые красивые годы в жизни каждого человека и самые горькие… И такие вот, как наш замполит Ктиторов, как госпитальный замполит Блинов, оравший и топавший на раненого солдатика-«самострела», приравниваемого, по его словам, к изменнику родины… А чем лучше этот? Мой новый родич, муж сестры, ответивший мне на письмо, адресованное ей, сестре, что я такая-то и такая-то, что еще губы не обсохли, а уж замуж засобиралась, да за беспризорника, и, выходит, им с Калерией и нас еще предстоит кормить и одевать — все во мне накалилось от этих мыслей-воспоминаний… Он же нас и в глаза-то еще не видел, а уж взялся читать нравоучения!

Витя ждал, покуривал, крутанул головой, мол, больно уж долго собираешься, вся кина кончится, и мы тропинкой вышли на центральную улицу и впробеги ринулись к кинотеатру, чтоб успеть на сеанс. Много мы тогда посмотрели с Витей трофейных фильмов, да один лучше другого, и актеры, и содержание, и много музыки… Когда подошли к дому, Витя свернул за дровяник, к нужнику, а я мимо дома прямиком к флигелю, попинала в дверь и, заслышав шаги и оклик: «Кто там?» — резко и громко отозвалась: «Хозяева! Хочу напомнить, чтоб выбирались подобру-поздорову, пока дело до худого не дошло! Сколько можно напоминать? Сколько можно ждать? Я действительно под горячую руку подожгу эту нашу избушку… вместе с вами… подожгу — и все дела!» Еще раз пнула и ушла.

— Ты куда ходила? К ним, что ли? — изумился Витя.

— К ним, конечно! Им я житья не дам — это точно! Пожили в войну сытно да безбедно, теперь другое время наступило — долги отдавать.

— Ты так и… серьезно, что ли?

— Серьезней не бывает…

За печку, на папину лежанку, да еще вдвоем мы спать не легли. Подстелили, что нашли, в угод неглаженное белье я приспособила себе как подушку, Вите достала подушку с папиной лежанки, покрыла невыглаженной, но выстиранной наволочкой, широкое полотенце подостлала ему вместо простыни, и поскольку там, с той стороны стола расстояние между лавкой и столом шире — мы чуть отодвинули стол и втиснули туда еще три ровненькие табуретки… Мама, увидев нас, спящих не по правилу, тревожить не стала, ходила туда-сюда на цыпочках, настраивала самовар кипятить, а печку растоплять временила — скоро уж всем подыматься, тогда и…

Однажды, в субботу дело было, папа баню топить собирался. Зоря с Васей воду носили, а мы с Таисьей принялись мыть полы. Она потихоньку утянулась наверх: там пол крашеный и чистый — легко мыть да не