Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

сердито выговаривала, мол не могли встретить на лошади, что она еле дошла, что ей плохо, что лучше бы и не рвалась так домой. Тут же не забыла напомнить, сколько посылок они с Петей прислали, старались и заботились не только о себе, а чтоб хоть как-то приодеть и их вон, братьев да сестру… Папа, пересиливая сон, попытался успокоить дочь, мол, утро вечера мудренее, что в тягости и не надо бы так расстраиваться да счеты сводить, в бедности всю жизнь жили, да не ерепенились из-за пустяков… Но дочь и папе принялась чего-то припоминать, давние обиды за бедность вечную, что, мол, днями Петя приедет, увидит, куда я попала, мол, не известно, чего и будет. Папа надел шапку, накинул полушубок и отправился в баню — спать. Я тихонько боязливо спросила: «Ты куда, папа?» — «Да не беспокойся, Марея, я в бане досплю, там тепло и тихо, да и не первый раз…»

Мама присела к столу, снова запоглаживала колени и все горестно вскидывала разболевшуюся голову, на каждый вскрик или громкие причитания Калерии. И тут я не выдержала, подошла к Калерии, — та сидела на табуретке и продолжала шмыгать носом, реветь или жалобно всхлипывать, — приподняла ее лицо, чтоб в глаза посмотреть и на пределе сдержанности, вполголоса сказала:

— Ты вот что, сестрица! Приедет твой Петр — ему и высказывай все свои претензии и жалобы, а сейчас, если чувствуешь, что пора подступила рожать — собирайся потихоньку, я до больницы провожу и подожду, когда тебя примут и определят, куда следует. А если еще время не наступило, то уймись. Ты слышишь меня? Уймись. Вон ложись на мамину кровать — у нее тут тепло и спокойно… Весь дом на ноги подняла своей истерикой! Будто режут… Завтра всем на работу, всем рано вставать, а ты тут… Уймись, еще раз говорю. А не то соберусь — и за «скорой помощью».

— Мария! Мария! Ты в своем ли уме-то? Она в тягости, может, ночью родит, а ты…

— Мама, иди и поспи маленько хоть на Зориной кровати, его дома нет. А родить — так пусть рожает, тогда и накричится… А сейчас-то чего орать? На кого? За что? Небось солдатику-то и спасибо не сказала, что помог…

Калерия уткнулась лицом в подушку, собралась было еще повысказываться, но я с силой задернула занавеску, отделявшую кухню от спаленки, попила воды из ведра, накапала маме нашатырно-анисовых капель побольше, и она беспрекословно выпила, утерла усохшие губы, кончиком головного платка утерла слезы и, обратившись к иконе в переднем углу, с которой молчаливо и скорбно смотрел на происходящее Святой угодник Николай Чудотворец, тихо молвила:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси, сохрани и помилуй рабу Божию Калерию! Не остави ее, пресвятой Николай Чудотворец… Спаси, сохрани и помилуй!.. — Поднялась, собралась было подниматься наверх, но передумала, велела, чтоб я принесла из сенок широкую скамейку, приставила бы к лавке, которая длинно еще продолжалась от торца кухонного стола почти до стены. Я собрала всю одежду, которая висела как бы над папиной запечной лежанкой, вытянула оттуда старую соломенную подстилку, изладила подобие постели и помогла маме лечь, прикрыла ее суконной шалью да стареньким еще тети Тасиным стеженым жакетом и недолго посидела на табуретке, которую освободила сестра. Принесла из сенок ведро с водой и вылила в большой, щербатый с одного боку, чугун, стоявший на шестке, самовар долила, углей из тушилки наложила сверху, на растопку скомкала какую-то бумажонку да мелко наломала лучинок, и трубу пристроила — все это на завтра, ногой подтолкала дрова под припечком, погладила маму по узенькому, усохшему плечу и ушла наверх досыпать.

Уснуть уж не смогла. Витя проснулся или дождался времени, когда надо собираться на работу. Вася тоже поднялся, а мама была уже на ногах. Разбудили солдатика, провожавшего сестру, чтоб тоже собирался, чтоб чаю попил да и дальше в дорогу направлялся бы. Не знаю, может, они вместе с Витей дошли до станции или порознь. Вася поспешил к автобусу, который подбирает учащихся ФЗО и повезет до места. Калерия крепко спала, а нам с Тасей можно не торопиться: ей к девяти, мне тоже, только подальше. Когда мы с нею вышли из дома, папа колол в дровянике дрова, нам кивнул, мол, ступайте с Богом, а сам присел на чурбак и принялся свертывать большую цигарку.

Калерия родила дома, на утро следующего дня. Заслышав не то писк, не то детский плач, Витя ворохнулся настороженно, а я слетела вниз, не считая ступенек.

Мама уже приняла роды. Черпала горячую воду из чугуна, выливала в банный таз и уносила за занавеску… На мой лишь глазами высказанный вопрос: «Почему дома? Почему не в больнице?» — тихо и виновато отозвалась, мол, не согласилась Калерия идти рожать в больницу, боюсь, сказала. Я переждала время, тихо вошла в спаленку, погладила сестру по голове. Она открыла глаза нашарила около себя малюсенькое живое существо — сынка своего — и успокоенно опять смежила глаза и оставила руки лежать, как лежали — обессилела после родов…

Мама шепотом, перемежая рассказ, что и как произошло, с молитвами, тихо наказала мне, чтоб позвала Евдокию Ниловну — соседку, жившую по другую сторону линии. Та быстро пришла, и они уж вместе с мамой обихаживали роженицу и младенца… Я снова ушла наверх, осторожно легла с краю на неширокую кровать, хотела чуть пододвинуть мужа к стене, но он не спал и, когда я улеглась, тихо спросил:

— Кого Бог дал? Все нормально?

— Племянника, — тоже тихо ответила я, — пока вроде все нормально, а вообще-то, откуда я знаю?..

В этот день на работе я опять нет-нет да и считала лапти, к примеру, штуками, рубашки парами, телеги парами, перчатки штуками.

Петр, муж Калерии, приехал через неделю. В тот день нас как-то легко и просто, будто само собой так получилось, будто так и полагалось, переместили на мамину постель, мама на короткие часы неспокойного сна устраивалась на папиной лежанке — за печкой. А сам папа то на полу в ребячьей комнате, где теперь спали Тася — на кровати, Вася и Азарий — на полу, и иногда папа тоже лепился с краю, или уходил спать в баню, иногда устраивался на печи…

Петр с первого дня повел себя по-хозяйски, то Васю, то Таисию без стеснения посылал за квасом на хлебозавод, благо тот был неподалеку, и квас продавался у проходной в ларьке почти постоянно.

Тут уж я не на шутку взялась за квартирантов,