Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

забыть цветы полить, да еще и надежда все-таки теплилась в девке: вдруг чего-нибудь «выделят» родственники из своих трофеев — вон их сколько! И на стульях, и на кровати, и на вешалках, и под стульями — везде. Она уж незаметно и туфельки примеряла, да и не одни. Может, которые и ей достанутся?..

Я мою пол в кухне. За перегородкой уж вымыла, кое-что вытряхнула, на улице на забор поразвесила, окна протерла, ножки у стола, табуреток и лавок тоже, одним словом, делаю дело и радуюсь, что никто не колобродит, не шлендает туда-сюда. А Витя мой! Мой молодой муж натянул на себя мою военную юбку, на голову — мою такую славную шляпу, даже с пером, с чуть приспущенными полями — я-то ее люблю, да носить не с чем, а он, как в туалет приспичит, на ноги валенки или сапоги, на плечи телогрейку или куртку, а на голову непременно мою шляпу! И чего она ему далась?! И веселит меня — развлекает: поет веселые матерщинные частушки да еще привстанет, защипнет пальцами юбку по бокам, хотя она и так в обтяжку ему, и пританцовывает. Я посмеиваюсь, он веселит, дело делается. И вдруг входит Серафима Андреевна! Крестная моя! В гости приехала! И что же видит за картину? Прыснула, конечно, не сдержалась, я быстро руки вымыла, и мы расцеловались с нею, затем она к Вите, обнимает его, целует и со смехом разглядывает.

Я пока прошу ее проходить на чистое, Витя, так в юбке и в шляпе, самовар разогревает. И входит мама. Улыбнулась гостье, обняла ее, проходить приглашает, а сама вся в растерянности и усталом смущении. А крестная тут сразу же ей и высказала свою за нас обиду:

— Что же вы, кума, так с молодыми-то? Они ж только жить начинают, такие молодые, такие милые. А вы их за печку?! Пусть ребята, Зоря с Васей, спят по запечкам, а с молодыми так нельзя! Нехорошо. Неужели забыли, как вы-то молодые были?!

— Да чего о нас говорить-то? Как мы жили в молодости, никому бы не пожелала… И их, конечно, жалко, — тихо и горько отозвалась мама. — У нас ведь Калерия приехала, днями сынка родила… А позавчера и муж приехал. Они теперь вместе. И душа за них не болит.

— Вот видите! Вот видите! Они вместе, а этих — в закуток! Да вы на них только посмотрите, до чего они молодые да хорошие! Ведь домой-то, с войны-то, ждали? Да еще как! А дождались и хоть под порог…

Мама ушла за занавеску, заплакала. Серафима Андреевна еще маленько поговорила с нами, уж о другом, и ушла успокаивать маму. Слышим, она довольно громко, видать, чтоб и мы слышали, сказала, что от чайку не откажется, а ночевать не останется, ее Анна Ивановна ждет — она приболела, тоже повидаться хочется… Я закончила по-быстрому с полом, половичок под порог раскинула, руки вымыла, подшторники задернула, халат переодела и стала собирать на стол: клеенку протерла до блеска, достала чайные чашки и кружки — кому чего, хлебушко, оставленный на завтрак, тоненько нарезала, рябины в решете Вася с сеновала принес, яркой, заиндевелой, красивой. Крестная достала из сумки гостинцы: крендельки малюсенькие, витые, шанежки с картошкой и стакан варенья.

Мама заикнулась, мол, тех-то бы тоже позвать надо, чаю попить, но папа тихо молвил, мол, утихомирились недавно, ребенок успокоился, пускай спят…

Чай пили без радости, без веселых разговоров и улыбок — какое уж тут веселье? Серафима Андреевна еще недолго посидела и засобиралась, мол, пока не поздно, а идти далековато. Витя помог ей одеться, и она, оглянувшись на оставшихся за столом, обняла меня крепко, поцеловала. Витю обняла, оглядела его с печальной улыбкой и сказала, чтоб всем было слышно:

— Ну, живите, мои милые-хорошие! Миля, теперь, когда сама уже женщина, жена… стала мне еще ближе и дороже. — Помолчала, подумала недолго и напоследок сказала: — Если ничего не наладится, если так все и будет, тогда перебирайтесь к нам, поможем, чем сможем, и с работой, и с жильем. Поможем. А пока потерпите, главное, будьте здоровы и не падайте духом… Пелагия Андреевна, Семен Агафонович, ребята! До свиданья. Всего всем доброго да хорошего. Пелагия Андреевна, держитесь и все-таки подумайте и о них. Вы же всегда были такая мудрая, умная, решительная и терпеливая. Оставайтесь с Богом! — Она на мгновение припала к маминой исхудавшей спине, папе подала руку, повернулась и вышла из избы. Витя вознамерился проводить ее, но быстро вернулся, видимо, крестная моя хотела побыть наедине со своими раздумьями.

Петр Миронович — я его ни за глаза, ни в глаза иначе не называла, не буду, не смогу и через силу улыбаться ему не буду: для меня он на всю жизнь так и останется как недобрый, самолюбивый человек. Как тот старший лейтенант Ктиторов… Петр Миронович, видимо, решил, что Витя ушел провожать гостью, спустился в кухню и с ходу, недовольно и с укоризною заговорил:

— Пелагия Андреевна! Почему же вы позволяете каждому встречному и поперечному вами командовать, поучать, нотации читать?

— Это не встречные и поперечные, Петр Миронович, как вы изволили выразиться. Это замечательные, достойнейшие люди, не то, что некоторые, не указывая на личности, — Витя расходился в праведном гневе, но пока еще не матерился, и это было всего страшнее. — Это крестная моей жены, Марии Семеновны, кума Пелагии Андреевны и Семена Агафоновича…

— А ты-то тут при чем? С тобой же не разговаривают! — презрительно смерил взглядом Петр Миронович Витю. — Ты-то сам тут кто и по какому праву так смеешь говорить со мной, старшим по званию.

— Да говно ты, а не старший по званию! Дармоед, нахапавший трофейного добра!.. Не тобой нажито, не для тебя готовлено. Гнида ты тыловая, нажившаяся на чужом горе… Да я с тобой не то, что… я срать с тобой рядом не сяду, понял?! А не понял — поясню! — Витя направился было к заносчивому новоявленному свояку, но неожиданно круто повернулся, схватил со стены куртку и выбежал из избы, направился к флигелю. Я за ним. Витя почти сорвал с петель слабенькую дверь в сенки флигеля, ворвался в кухню, схватил со стола нож и, крепко зажав его в руке, двинулся на перепуганную квартирантку. Она завопила на всю округу:

— Ре-ежу-у-ут! Спасите-е! Он сейчас нас всех порешит!.. Спасите-е!..

Я схватила Витю сначала за куртку, сползла к ногам, ухватилась за штаны и, срывая до крови ногти на пальцах, изо всех сил пыталась оттащить его, выволочь из избушки