Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

посолила да кипяточком запила. Снова за работой. Белю, хожу туда-сюда, не соблюдая как бы правил общежития, где плесну нечаянно, то уроню чего… Белю, о Вите думаю, о себе и плачу, плачу — его жалко, себя жалко. Глаза и нос щиплет, ест — не то известка попала, не то от слез да от едкого запаха. А тут еще песня попала на язык. Слезами захлебываюсь и напеваю с перерывами, с под-трясом, как позже услышу выражение в Сибири, «мол, поет да с подтрясом!..» Так и я — пою с подтрясом:

Зашел я в чудный кабачок, вино там стоит пятачок,

И вот сижу с бутылкой на окне.

Не плачь, милашка, обо мне…

Будь здорова, дорогая! Я надолго уезжаю,

И когда вернусь — не знаю. А пока — прощай!..

Тут уж я вроде не пою, а с подвывом выговариваю:

Прощай и друга не забудь.

Твой друг уходит в дальний путь.

К тебе я постараюсь завернуть

Как-нибудь, как-нибудь, как-нибудь…

Будь здорова, дорогая! Я надолго уезжаю.

И когда вернусь — не знаю. А пока — прощай!..

Так и работаю: пою, плачу, белю. Когда начала белить стену, по которой шла электропроводка, меня то и дело стало дергать током, всю встряхнет и постепенно пройдет. Дело пошло тише, медленней, с боязливой осторожностью пробеливаю те места, где провода, — проводка-то старая, изоляция потрескалась, обмахрилась. Только песня ну никак не отвяжется от меня, то со всхлипом, то с испугом, но все за свое: «Будь здорова, дорогая! Я надолго уезжаю… И когда вернусь — не знаю, а пока — проща-ай…»

Время от времени слышу, как квартиранты ходят туда-сюда, из кухни в комнату, из комнаты в кухню… Мешаю я им своим заливистым пением, ну и пусть. Мешаю — пусть уходят на все четыре стороны. Вот еще и квартплату взыщу за месяц вперед.

Ох, какая я злая и несчастная была тогда, особенно в первый день. Умаялась до упаду и только направилась домой, сказаться, что спать пошла в баню — там обмоюсь, там и посплю. А мама смотрела, смотрела на меня, потом и сказала:

— Миля! Дрова-то привезли. Правда никудышные — сплошной жердинник. — И только собралась ответить, что на безрыбье и рак — рыба, и тут слышу: — Только и жердинник тот увезли — хозяева нашлись… Чужие дрова тебе тот мошенник продал… краденые…

Тут я и села. И окаменела, не имея сил ни на слезы, ни на возмущение. Пришла маленько в себя да и отправилась в теплую баню — спать.

На другой день, ровно к тому часу, когда заведующий Горпромсоюзом Кокарев Герман Иванович должен явиться на работу, присела в коридоре у дверей в его кабинет и стала ждать.

Разговор не сразу получился, и вопрос мой насчет дров тоже не сразу решился, потому что Герман Иванович пытался все меня спровадить в военкомат, мол, демобилизованные, только что вернувшиеся с войны — обязаны помочь. Я кратко обрисовала картину, что там, в военкомате, делается — это только чтобы документы получить, а о дровах кто там со мной говорить станет?

Он доказывал, что должны, и предлагал не терять времени и идти. А я как села, так и сидела и никуда уходить не собиралась, пока не помогут мне. Затем Герман Иванович подал мне листок бумаги и велел написать коротенькое заявление: от кого, кому и изложить просьбу. Я написала, расписалась, число поставила — все, как надо, сделала. Он прочитал заявление и изумился:

— Корякина, что ли? — я кивнула, поскольку в Прошлюбе моя девичья фамилия значилась.

— Ну, ты и настырная!

Я, заполучив бумажку-заявление с резолюцией, подтвердила, что у нас все такие! Сказала: «До свидания!» И взялась за ручку двери.

— Послушай, Корякина! А деньги-то у тебя есть, чтоб расплатиться за дрова?

— Нет. Но будут. Я же здесь работаю. Получку получу и рассчитаюсь.

— Иди сюда!

— Зачем?

— Заявление давай!

— Зачем?

— Господи! Зачем, зачем? Распоряжусь, чтоб тебе дрова бесплатно выписали.

Я положила свое заявление на стол перед начальником, однако один угол заявление придавила пальцем и не отпускала. Начальник и это заметил, улыбнулся грустно и добавил:

— И правда, настырная! И правильно! Позови ко мне бухгалтера.

На этот раз привезли мне дрова законные, хорошие, возчик Шаклеин помог перетаскать к стене флигеля, потому что подъехать к нему вплотную ни с какой стороны невозможно.

Поздним вечером мы с Азарием ширыкали те дрова, он колол, я складывала их в сенках, освободив для них место у стены, а барахло квартирантов так и оставила лежать костром посреди сенок… Посидели с Азарием маленько в кухне, поговорили, чаю попили — он достал две конфетки: Сонька, говорит, угостила. Погоревали, а перед уходом он заверил, что скоро Виктор приедет, помяни мое слово! А Калерия, видать, захворала, лежит с температурой. Врача вызывали. Приезжал тот, который и патологоанатом, всегда полупьяный, выписывает аспирин, слушает… только не знаю, чего слышит, — одна половинка фонендоскопа вечно болтается возле уха, а другая — в ухо вставлена, где ей и быть полагается.

Я отчего-то сразу и охотно поверила брату насчет его предсказания, что скоро Виктор приедет, и проворней делала начатое дело. А Азария еще попросила, чтоб он почаще заходил да погромче, чтоб квартиранты слышали, сообщал, что Виктор вот-вот приедет! Мы с братом Азарием жили, в общем-то, дружно. Он, когда поменьше был, то частенько младших обижал: то дразнит, то щипать примется, то игрушку самодельную изломает или за печку забросит, бывало, и в печку кидал. Зачем? Почему? А прекратились его такие выходки разом. Сидели мы всем семейством за столом, ждали, когда супу нальют, и брат давай дразнить ребятишек, Вася и заплакал:

— Мама, а чего Азарий дразнится?

А тетя Тася сидела от Васи поблизости и все наблюдала, да и сказала:

— Вася! Ты вот славненький, хорошенький, сидишь себе и никого тебе дразнить не надо. И Азарий не дразнится — он такой кривой и есть…

И все как рукой…

Моя малярная и всякая черная работа в комнате подходила к концу, я уж и печь выбелила, и окна вымыла, сколько было возможно, только пол красить в зимнюю пору — дело бесполезное, и я тогда зашла на работу, чтоб сказать Нине, что через два дня выйду на работу. Рассказала, чего уже сделала, чего еще осталось, а осталось, сказала, самая малость: дождаться получку и наведаться на барахолку,