Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

мол, хоть бы при парне-то не рассказывала, я смолкла. Спросила, к скольки часам и куда велели приходить на сбор, еще маленько посидела. Мысли, что видимся с братом последний раз, не было. Сказала ему, чтоб при возможности писал, маме велела разбудить меня — тоже пойду провожать, а пока маленько посплю… Легла и сразу как провалилась — уснула.

Проснулась — ни Вали, ни мамы уже не было. На часах без пяти семь, к восьми мне на работу. Посожалела и пошла в госпиталь.

Он только одну ночь ночевал дома, а рано утром их отправили. Получили от него единственное краткое, пока даже без обратного адреса, письмо, что везут их в сторону Ленинграда.

Больше я брата своего Валю не видела и на единственное его письмо, из-за отсутствия адреса, не ответила.

Позже, уже много времени спустя, наверное, с полгода прошло, когда получили сообщение, что боец Корякин Валентин Семенович 1924 года рождения пропал без вести… Мама, оплакивая его, все причитала: «Валя ты Валя! Бедный Валя, горемычный… жили в бедности, ты так и костюм не поносил, не по-наряжался, не погулял…» Я и тогда, и после — все эти годы, сколько живу, все винюсь: чужих встречала и провожала, а вот брата родного не встретила, не проводила, теперь уж не увижу никогда. Такая короткая, безрадостная, безжалостная и жестокая ему выпала жизнь…

Уже два брата ушли из жизни не по своей воле, по приказу ушли на смерть — умереть за победу… В феврале сорок третьего года призвали на войну и четвертого моего брата — Азария.

Но до фронта он так и не доехал — сильно разболелись глаза, и его демобилизовали домой по чистой.

* * *

Однажды заместитель начальника госпиталя по политчасти собрал медсестер и санитарок, в общем, весь молодой обслуживающий персонал и призвал добровольно идти на фронт, подавать заявления. Я была секретарем комсомольской организации, и он после беседы велел мне зайти к нему в кабинет. Помню, что говорил о положении на фронтах, о катастрофической нехватке бойцов, особенно медперсонала, и чтоб я поговорила доверительно и убедительно с кем смогу и что было бы лучшим убеждением в этом важном мероприятии — это личный пример. В заключение утвердительно сказал, что я свободна, что я все поняла и что могу идти.

Я написала короткое заявление на имя замполита госпиталя и в конце рабочего дня, лучше сказать — на пересменке, потому что многие работали в разные смены, собрала в своей медканцелярии кого смогла, сказала, что долго не задержу, но дело важное — и зачитала свое заявление, а затем через некоторую паузу предложила, что если кто желает последовать моему примеру и помочь Родине в трудный час, чтоб тоже подавали заявление…

Через три дня в госпиталь поступили четыре повестки и одна из них была на меня… Домой я шла, наверное, часа два, хотя нормального ходу было минут пятнадцать, все старалась придумать, как бы обо всем этом сказать маме так, чтоб поменьше причинить ей горя, и без того уж закаменевшей от напастей и бед. Была ранняя весна 1943 года, начало марта. Улицы освещены плохо, с крыш капало, снег, изъеденный сажей, почти сошел, под деревянными тротуарами хлюпала вода, проступала в щели. Возле детского садика на еще голых тополях, будто старые гнезда, зловеще замерли вороны, в иных дворах изредка, как бы досадуя на ненастье, лаяли собаки. Сыро, мрачно, неприютно было вокруг и холодно внутри.

Пришла домой, разделась, приспособила мокрую обувь к неостывшему еще шестку, вымыла руки, коротко побренчав рукомойником, съела кусок хлеба — норму — со стаканом молока, оставленные мне на ужин, и залезла на печь. Мама щепала лучину на растопку, папа, скудно поужинав, уже в рабочей спецовке собрался в ночное дежурство — скрутил цигарку, но раскуривать медлил, обычно он раскуривал ее перед самым выходом из избы, чтоб не дымить дома. Все спали, вольно раскинувшись на широкой постели, разостланной на полу. Калерия еще не пришла с работы — она тоже с недавних пор работала во вновь открытом госпитале в бывшем железнодорожном клубе бухгалтером.

— Мама… Мам… — заговорила я виновато. — Меня на фронт отправляют… Ну, не отправляют… добровольно я…

Мама невидящими глазами посмотрела в мою сторону, выронила из рук нож, сильно давнула себя в грудь, зажав лицо руками, пошла в сенки, как в пустоту…

Папа заложил изготовленную большую, как карандаш, цигарку за ухо, в задумчивости погладил колени, кашлянул, посмотрел на разоспавшихся ребят и не то спросил, не то сказал как бы сам себе:

— На пече-то тепло?

— Тепло, — согласно отозвалась я чуть слышно…

— Значит, на войну собралась? — помолчал. — Ну, надумала, дак че сделаешь? Поезжай… А теперя слезай с печи-то да в огород ступай, в ручье полежи, сколь стерпишь… На войне мало того, что все это есть, дак еще и стреляют… убивают друг дружку… — Еще посидел маленько, тяжело поднялся, взял стоявший у порога фонарь, оглянулся на печь и, ни слова более не сказав, вышел из избы, впустив по низу холодный воздух.

Поезд уходил рано утром. Мама молча, с сухими уже глазами, с резко проступившими красными прожилками на лице и угольно-черными губами, сидела на лавке у торца стола. Когда я умылась и собралась ее обнять, повиниться, то она лишь дотронулась до моей спины, до головы, взглядом показала на часы и пододвинула ко мне прикрытую полотенцем тарелку с горячими еще пресными шанежками из пшенной каши и стакан молока. Вот тогда я по-особенному почувствовала-поняла, отчего же плачут старики! Давясь, ела эти шанежки, которые мама — я не слышала когда она топила печь, стряпала и поливала их, эти незабвенные пшенные шанежки, горячими слезами вместо сметаны… Я съела две, чтоб досталось по шанежке всем, но мама завернула оставшиеся в тряпицу и осторожно положила сверху в старенький солдатский вещмешок, выданный мне в госпитале. Там же мне дали и телогрейку из БУ, мол, возможно, даже в пути переобмундируют и все домашнее выбросят — кому оно нужно там, на фронте?..

В Перми в вагон подсели девчата-пермячки и из районов. До Москвы мы ехали уже почти укомплектованным подразделением — так мне тогда думалось. В Москве на вокзале нас почему-то встречал лейтенант в обмундировании летчика. Когда поезд остановился и мы вышли из вагона, услышали громкий оклик: «Девушки, будущие военнослужащие, прибывшие из Перми, просьба подойти к тупику третьей платформы и никуда не расходиться». Летчик наш шел впереди, шага на три, опустив голову и, наверное, недоумевал,