Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

Чтобы понять, насколько революционными были аргументы Милля в этом вопросе, достаточно сравнить их со взглядами его отца. Всю жизнь Джеймс Милль был одержим идеей свободы печати. Как и все британские радикалы начала XIX в., он осуждал ограничения на публикацию подстрекательских, клеветнических и неортодоксальных религиозных материалов, всегда существовавшие в Британии и усилившиеся после 1790-х гг. Как и прогрессивные мыслители во всем мире на рубеже XIX в., он мечтал об «обществе, где свобода печати была бы полной». На протяжении десятилетий Милль-старший штудировал труды о свободе печати, а в 1810–1820-х гг. сам опубликовал эссе на эту тему. Она была центральной в его политической философии, но при этом оставалась у него, как позднее и у сына, полностью отделенной от вопросов колониального управления. Когда парламентский комитет, очевидно знакомый с его доводами в пользу демократии, представительных институтов и всеобщего избирательного права для мужчин, поинтересовался у Милля-старшего, возможно ли представительное правление и в Индии, тот ответил: «Абсолютно исключено».

Увлечение Джеймса Милля вопросом свободы печати было частью более широкого движения против нереформированной и неписаной британской конституции, апогеем которого стал закон о реформе избирательной системы 1832 г. Милль рассматривал свободу печати и в транснациональном контексте, прослеживая ее эволюцию во Франции, Голландии, Германии, Швейцарии, Италии, Испании, Австрии и Соединенных Штатах. Однако, несмотря на внимание к современным трендам, его базовая теория опиралась на те же самые либертарианские постулаты, впервые изложенные в «Письмах Катона» столетием ранее и с тех пор беспрестанно повторявшиеся.

Так, для Джеймса Милля главной целью свободы печати, «этого оплота наших свобод», оставался контроль власти, критика «институтов и должностных лиц правительства» и предание гласности злоупотреблений властью. На практике, сетовал он, английские законы почти не защищают эту свободу. В идеале же должны без проблем публиковаться высказывания по всем политическим и религиозным вопросам. Милль допускал лишь два разумных ограничения. Во-первых, свобода печати не должна распространяться на «прямые призывы» к силовому противостоянию каким-либо действиям правительства (например, недопустимо публиковать листовку, которая «может подтолкнуть толпу к срыву судебного заседания, препятствовать работе служителей закона, полиции или правительства»). Во-вторых, Милль, по примеру Томаса Джефферсона, призывал наказывать за ложные факты, то есть злонамеренные или безосновательные обвинения в адрес публичных действий госслужащих.

Общий подход Милля к этому вопросу также не сильно отличался от классического шаблона, заданного еще «Письмами Катона». Прежде всего он четко разграничивал общественную и частную сферы, публичных и частных лиц. Свобода печати у Милля, по сути, касалась исключительно публичных действий государственных служащих (то же самое относилось и к представлениям Бентама). Она не распространялась на критику иного рода – особенно если речь шла о нанесении ущерба чьей-либо репутации. Нападки на доброе имя частных лиц связывались не со свободой слова, а с нарушением частных прав, так же как и обвинения в отношении личных поступков или черт характера публичных лиц. Такие злоупотребления требовали законов, «защищающих права частных лиц от нарушений, совершаемых прессой».

Милль, как и большинство мыслителей XVIII в., не считал свободу печати индивидуальным правом. Для него это казалось благом, принадлежащим всему народу, одним из инструментов борьбы с корыстными правителями. Главной задачей было общее совершенствование человечества – «утверждение верных взглядов в умах людей». Чем свободнее пресса, тем более просвещенным становится все общество.

В основе модели Милля лежали положения, впервые популяризированные Мильтоном и Катоном и бесконечно повторяемые их последователями: истина едина, она всегда одерживает верх в открытых дебатах и обладает непреодолимой убедительностью. По мнению Милля, по каждому вопросу можно рациональным образом прийти к единым, правильным взглядам, и как только они утверждаются, большинство неизбежно принимает истину. Из этого следовало, что свобода обсуждения – единственная гарантия достижения истины. Более того, «это подтверждается опытом всех веков: когда истина и заблуждение сходятся на равных, победа всегда достается истине».

Взгляды Джеймса Милля на свободу печати ясно показывают, насколько глубоко подобные штампы укоренились в прогрессивных кругах к началу XIX в. и как мало изменилась их суть за предыдущее столетие. Его сын с детства воспринимал такую точку зрения как само собой разумеющееся – уже в 18 лет он опубликовал почти 40-страничную статью на эту тему в журнале The Westminster Review, щедро цитируя труды своего отца, повторяя их основные положения и столь же гневно обличая «мерзости» английского законодательства о печати. Однако в 1850-х гг., после трех десятилетий размышлений, Джон Стюарт Милль предложил радикально новый взгляд на свободу выражения мнений – подход, который до сих пор лежит в основе современного понимания этого вопроса.

К счастью, объявлял он в трактате «О свободе», уже нет необходимости доказывать, что свобода печати является одним из инструментов борьбы против коррумпированной или деспотичной власти, поскольку это положение и без того блистательно доказано. Правда, английское законодательство остается ограничительным, но на практике «едва ли можно опасаться, что его реально станут применять к политическим дискуссиям, разве только в моменты кратковременной паники, когда страх перед мятежом заставляет министров и судей выходить из себя» (в сноске он умолчал о том, что подобный эпизод жестких репрессий наблюдался совсем недавно).

Молодой Милль понимал право на свободу выражения мнений гораздо шире. Речь шла уже не только о свободе печати, но и о всей сфере «взглядов и дискуссий». Эта свобода касалась не только дискуссий по публичным вопросам, а распространялась абсолютно на все темы. И что особенно важно, Милль определял ее как право каждого человека думать и высказываться так, как он считает нужным, а не только как диктует право народа в целом. Риторика свободы слова в качестве индивидуального права была не нова: она лежала в основе прежних представлений о религиозной и академической свободе слова, к ней прибегали и авторы «Писем Катона». Но у Катона и в более поздних дискуссиях о политической свободе слова тема индивидуальных прав всегда мелькала как бы между делом на фоне доминирования рассуждений о том, как свобода печати помогает народу в целом постигать очевидные истины. Взгляды Джеймса Милля были наглядным примером этого неустойчивого компромисса. Его сын стал первым англоязычным мыслителем, который отказался от подобной двойственности и стал рассматривать свободу слова исключительно с точки зрения индивидуального права.

Это объяснялось тем, что в его концепции цель свободы выражения мнений уже не привязывалась к политической свободе, а смещалась к совершенно иному – к «интеллектуальному развитию» личности. В понимании Джона Стюарта Милля свобода слова была не просто необходимым средством поиска истины, мудрости или свободы, а прежде всего неотъемлемым благом, частью права каждого жить полной,