Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

осмысленной жизнью. Более того, утверждал он, главную угрозу такой свободе представляет не вмешательство государства, а удушающее воздействие социальных норм – общественная нетерпимость к нестандартным взглядам, тирания большинства. Тот факт, что людей могут принуждать к интеллектуальному конформизму под давлением общественного мнения, – это, по Миллю, «социальная тирания, куда более опасная, чем многие формы политического угнетения». Проще говоря, свобода выражения мнений – это жизненная «необходимость для психологического благополучия человечества (от которого зависят все остальные блага)».

Такое кардинальное переосмысление границ и назначения свободы слова привело Милля к не менее радикальному выводу относительно ее практического применения: ни одно мнение не должно замалчиваться, даже если оно заведомо ошибочно. На то было несколько причин: во-первых, истина никогда не бывает окончательной и тем более самоочевидной; во-вторых, постоянное столкновение взглядов – лучший способ поддержания ясности ума, а также проверки и продвижения истины; и, наконец, даже если что-то абсолютно верно, то «при отсутствии всестороннего, частого и смелого обсуждения оно останется мертвой догмой, а не живой истиной». Такой путь, по выражению Милля, ведет к «обезьяньей» пассивности и «интеллектуальному рабству». Для него даже сама истина была в конечном счете менее важна, чем постоянное свободное выражение мнений: «чтобы дать обычным людям возможность достичь того интеллектуального уровня, на который они способны», чтобы сформировать «интеллектуально активный народ». Милль подчеркивал при этом, что свобода выражения мнений, как он ее понимал, является не природным или «абстрактным правом… независимо от пользы», а лишь средством для достижения высшей цели – интеллектуального саморазвития. Его главный акцент был не политическим, он концентрировался на «моральной, социальной и интеллектуальной свободе, нацеленной против деспотизма общества, независимо от того, исходит ли он от правительства или от общественного мнения».

Несмотря на столь радикальный пересмотр сути и назначения свободы слова, Милль не смог устранить две трудности, с которыми сталкивались все предшествовавшие теоретики и которые продолжают волновать нас до сих пор. Вопрос истины и проблема вреда так и остались неразрешенными. В результате аргументация в книге «О свободе» оказалась внутренне противоречивой: Миллю постоянно приходилось смягчать громкие либертарианские заявления более осторожными оговорками и уступками.

Ранее теоретики светской свободы слова, от Катона до Джеймса Милля, утверждали, что истина всегда побеждает ложь и обладает неотразимой силой для человеческого разума. Джон Стюарт Милль категорически отвергал эту предпосылку: «Суждение о том, что истина всегда торжествует, – одна из тех приятных неправд, которые люди повторяют друг за другом, пока они не становятся общеизвестными, но опыт опровергает его». Тем не менее, несмотря на это и заявления о пользе ошибочных взглядов и разнообразия мнений, Милль считал само собой разумеющимся, что со временем истины берут верх и утверждаются, и это является признаком прогресса: «По мере совершенствования человечества число доктрин, которые больше не оспариваются и не вызывают сомнений, будет увеличиваться… это постепенное сужение границ допустимых мнений неизбежно и совершенно необходимо». Такой окончательный консенсус «благотворен, если речь идет об истинах, но опасен и вреден, когда речь идет об ошибочных мнениях». Таким образом, в тексте Милля присутствует неразрешимое противоречие между его страхом перед превращением истины в догму и принятием устоявшихся истин; между представлением о заблуждениях как о полезной закалке истины и опасениями, что их распространение может ей навредить.

Переосмысление Миллем содержания и назначения выражения мнений также привело его к полному отрицанию вреда, причиняемого словом. Это стало еще более серьезным отходом от существовавших тогда теорий свободы слова как религиозной, так и академической и политической, которые всегда хотя бы в устной форме признавали реальную опасность клеветы и лжи.

На первый взгляд рассуждения Милля о пользе ошибочных суждений и близости истины и заблуждения мало отличались от аргументов Мильтона. Но Мильтон, как и все теоретики религиозной свободы слова, прямо подчеркивал, что речь идет лишь о духовных воззрениях – о вещах, о которых в итоге может судить только Бог, а не о клевете или других высказываниях, имеющих реальные последствия в земном мире. Катон и его многочисленные последователи пошли дальше, но все же ограничивали понятие свободы слова правом на правдивые высказывания по публичным вопросам и всегда так или иначе порицали клевету и другие словесные оскорбления. Джон Стюарт Милль, напротив, полностью отказался от этих традиционных ограничителей: слово «клевета» даже не фигурирует в его сочинении. Вместо этого он провозглашал, что необходимо разрешить любые высказывания, включая «распространение доктрин, которые мы считаем ложными и пагубными» и даже «опасными для человечества». По сути, он подразумевал, что слова никогда не причиняют настоящего вреда, а если и причиняют, то все равно больший вред приносит тирания конформизма и затыкание рта, а не выражение мнения как таковое.

Чтобы поддержать эту сомнительную линию аргументации, Миллю пришлось выдвинуть еще одно спорное, но крайне важное утверждение о существовании четкого различия между словом и действием. Ранее теоретики проводили границу между свободным выражением мнения и вредоносными речами, то есть между свободой и вседозволенностью. Теперь же Милль заявлял, что свобода должна распространяться на любые высказывания, поскольку слова якобы не являются действием, а только действия могут причинять вред. Такое положение непросто далось самому Миллю, основополагающий принцип которого гласил, что, хотя каждый волен распоряжаться своей телесной и духовной жизнью, эта свобода не распространяется на поведение, затрагивающее других или способное причинить кому-либо зло. Кроме того, Милль мимоходом признал, что высказывание по своей природе – это не частное действие, а общественный акт.

Решение Милля – или, точнее, его уход от проблемы – приняло две противоречивые формы. Прежде всего он объединил «свободу мысли и обсуждения», заявив, что и то и другое требует «абсолютной свободы мнений по всем вопросам – практическим или умозрительным, научным, нравственным или богословским». Оставляя без внимания очевидное возражение, что мысль является исключительно внутренней, а выражение мнения затрагивает других, он продолжил:

Свобода выражения и публикации мнений может показаться подпадающей под иной принцип, поскольку относится к той части поведения человека, которая затрагивает других; однако в силу того, что она почти так же важна, как и свобода мысли, и в значительной степени опирается на те же основания, они практически неотделимы друг от друга.

Ближе к концу своей книги, рассматривая тот же вопрос, Милль выбирает иной подход и признаёт, что в некоторых случаях слово действительно превращается в поступок: «Даже мнения теряют свою изолированность, когда обстоятельства их выражения таковы, что само высказывание становится прямым подстрекательством к злонамеренному действию». Единственный пример, который он приводит, поразительно напоминает тот, что почти 40 лет назад предлагал его отец: «Мнение о том, что торговцы хлебом морят голодом бедняков… может справедливо повлечь наказание, если оно высказано перед возбужденной