Актёр: назад в СССР. Том 1. ЮНКОР - Влад Винтер

— Молодцы, ребята! — заканчивает «вечерний огонек» Анна Андреевна. — Я всегда знала, что наш десятый отряд — самый творческий, но и не подозревала, насколько.

— А теперь — орлятский круг! — кричит Владилен Львович.

Мы становимся в круг, опускаем руки на плечи друзей. Левая моя рука ложится на плечо Кольки Ларионова, правая — на хрупкое плечико Оли Синявиной. Очень символично, ведь в десятом отряде именно эти двое стали мне самыми близкими друзьями.

Анна Андреевна начинает петь, мы дружно подхватываем, покачиваясь в такт песне.

У синего моря, у синего моря.

Где бушуют бураны, где бушуют бураны.

Жила там девчонка, жила там девчонка.

С именем странным, с именем странным.

«Алые паруса» — самая популярная в «Орленке» песня. Я подпеваю изо всех сил, и ловлю себя на том, что все время пытаюсь поймать взгляд Анны Андреевны — но она сегодня вечером на меня старается не смотреть:

И часто бывала, и часто бывала.

Она на просторе, она на просторе.

В мечтах уплывала, в мечтах уплывала.

За синее море, за синее море!

Ааа-лые паруса!

Ааа-лые паруса!

Ааа-лые паруса.

Ассоль плюс Грэй!

А где-то за морем, а где-то за морем.

За синей чертою, за синей чертою.

Жил парень отважный, жил парень отважный.

С открытой душою, с открытой душою.

Мечтал он о море, мечтал он о море.

О подвигах славных, о подвигах славных.

Мечтал о походах, мечтал о походах.

В дальние страны, в дальние страны.

Ааа-лые паруса!

Ааа-лые паруса!

Ааа-лые паруса.

Ассоль плюс Грэй!

И вечером поздним, и вечером поздним.

Когда все уснули, когда все уснули.

На небе зажглись, на небе зажглись.

Миллионы огней, миллионы огней.

И этой же ночью, и этой же ночью.

Свершилося чудом, свершилося чудо.

Тот парень с девчонкой, тот парень с девчонкой.

Влюбились друг в друга, влюбились друг в друга.

Ааа-лые паруса!

Ааа-лые паруса!

Ааа-лые паруса.

Ассоль плюс Грэй!

Ассоль плюс Грэй

Равно — любовь!

Песня меня захватывает, я пою изо всех сил своим молодым и красивым голосом, поэтому, когда ладонь Оли Синявиной, вместо того, чтобы спокойно лежать у меня на плече, поднимается и ласково проводит мне по щеке, я с трудом это замечаю. А все прочие, в том числе, Анна Андреевна, и вовсе, этого не замечают. Поворачиваюсь к Оле. Она поет, делая вид, что ничего не случилось, но рот ее прямо расплывается в улыбке и видно, что из-за этого петь ей тяжело. Впрочем, песня уже почти закончилась:

— Ассоль плюс Грэй

Равно любовь!

Песня затихает, и на несколько секунд воцаряется та особенная тишина, которая, как я уже успел заметить, бывает только после орлятского круга — когда почти два десятка человек, положившие друг другу руки на плечи, прислушиваются к той невероятной радости единства и дружбы, переполняющей их сердца.

Владилен Львович хлопает в ладоши и громко говорит:

— Все, орлята! По комнатам! Всем спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — нестройно отзываемся мы.

Пионеры начинают расходиться. Анна Андреевна и Владилен Львович направляются к выходу из лагеря — их ждет Дом вожатых.

«Обернись!», — привычно думаю я, глядя на Анну Андреевну. И она оборачивается, ловит мой взгляд. На ее невероятно красивом лице появляется легкая улыбка. Владилен Львович что-то говорит коллеге и ровным счетом ничего не видит.

— Денис, — Оля Синявина тянет меня за рукав. — Завтра после завтрака начнем репетировать. Я уже с Алисой договорилась.

Я пожимаю плечами и начинаю быстро подниматься по лестнице. На моей щеке все еще горит прикосновение Олиной ладони во время песни, но, честно говоря, для меня на сегодня достаточно и любовных и нелюбовных приключений. Я ужасно устал и хочу спать.

Едва я вхожу в 217-ую, как на меня обрушивается лавина. Лавина из мальчишеских тел — Ленька Рыльцов, Серега Зябликов, Игорь Гурин, другие ребята. Подхватывают меня, начинают качать.

Качают, впрочем, недолго — не то, что на пляже после спасения Анны Андреевны. Наконец, меня ставят на ноги. Перебивая друг друга, ребята начинают тараторить:

— Дениска, ты наш герой!

— Как ты Швабрина и его армян размотал!

— Научишь меня так драться?

Леня Рыльцов перекрикивает всех:

— Тише, ребята! — и тут же обращается ко мне. — Дениска, мы думали, тебя домой Бураков отправит!

— Я тоже так думал, — отзываюсь я. — Но, как видите, не отправил. А вот Швабрин, Змеян и Баграмян едут домой.

— Ура! — орут пионеры.

Я быстрым взглядом окидываю комнату. Кровать Анастаса аккуратно застелена покрывалом — очевидно, мой поверженный враг никогда больше на нее не ляжет.

— А где Погосян? — спрашиваю я.

— Его в комнату к оставшимся армянам перевели, — сообщает только что вернувшийся с «вечернего огонька» Колька Ларионов. Интересно, где так задержался? Не иначе, с Катей Бакадзе. Молодец, парнишка, растет.

Осмелевшие после моего «фокуса с исчезновением» Швабрина и Погосяна, ребята шумят, живо обсуждают случившееся, требуют от меня рассказать, что было в больнице, в кабинете директора. От звонких подростковых голосов начинает звенеть в голове, поэтому появление Рэма Ивановича я воспринимаю как истинное избавление.

— Это что у вас за первомайская демонстрация? — сонно спрашивает вожатый. — Живо по постелям.

Ребятам не нужно повторять дважды. Вскоре в комнате воцаряется тишина.

Закон подлости: когда ты не имеешь возможности спать, то хочешь этого всей душой; когда ложишься в постель, окруженный тишиной и темнотой, — сон тут же улетучивается. Именно так происходит со мной.

Мои внезапные пионерские каникулы, как ни крути, подходят к концу. В этот небольшой промежуток времени уместилось столько всего, что даже не верится — маленькая жизнь. И, честно сказать, мне становится грустно, когда я думаю об отъезде из «Орленка». Грустно не по-взрослому, не по СерегаСавинскому, нет, — грустно по-подростковому, как Дениске Матвееву. Грустно расставаться с этой комнатой, с кипарисовой аллеей, с мягко рокочущим морем… С великолепной столовой «Орленка», конечно же. Но, главное, — грустно расставаться с ребятами. Колька, Ленька, Женька, Зоя, Катя Бакадзе — да все они! Исчезнут, испарятся из моей жизни, как ни бывало. Такое своеобразное второе прощание с детством.

«Хорошо хоть, Алиса, Оля и Анна Андреевна — москвички, — думаю я, переворачиваясь на бок. — Наверняка ведь вместе поедем».

Эта мысль немного утешает, и, закрыв глаза, я проваливаюсь в сон.

После завтрака Оля Синявина догоняет меня на выходе из столовой.

— Куда, Матвеев? Забыл о репетиции?

— Да забудешь тут, — бурчу я. Честно говоря, и, правда, забыл об этой проклятой репетиции. Хотел посидеть в библиотеке.

Синявина как ни в чем ни бывало берет меня под левую руку и тут же я ощущаю