Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

и прокручивание ленивого замка входной двери. Потом уже, когда хоронили Лешу, кто-то тоже сделал для соцсетей фотографии из церкви — и Эва специально налила себе вина и села их рассматривать, открывая каждую и старательно приближая неузнаваемые узнаваемые лица его родных, пикселизируя боль. Потом приблизила Лешин лоб с прилипшей к нему ритуальной церковной бумажкой и долго ее изучала. Было больно, зато наутро было чувство как после настоящих похорон — опустошенной горечи и зияющего отсутствия, а не банального обрыва связи, который можно объяснить чем угодно.

Но пока профессию распорядителя цифровых похорон никто не придумал, приходится справляться своими силами. А своих сил осталось совсем немного.

Друзьям сложнее всего сказать, что ты их любишь, когда ты их действительно любишь. Полное имя Дины — Надежда. Так было в какой-то книге (от боли Эва не могла вспомнить книгу, хотя раньше помнила ее всегда). Дина умирала так долго, что Эва практически привыкла к тому, что надежды нет, но когда Надежды и правда не стало, Эва даже разозлилась: откуда боль, она же давно знала, что все будет именно так. Последние месяцы Дина была в коме, а последние месяцы до комы Дина практически не общалась ни с кем из друзей — беспомощные и однообразные пожелания здоровья ее оправданно раздражали, «лучики поддержки» в социальных сетях так же оправданно приводили в ярость (так, Дина многих друзей попросту забанила), никто не понимал, как правильно общаться с умирающим другом, поэтому все постепенно перестали с ним общаться, а потом уже была кома и общаться не надо было — достаточно в день рождения разместить на стеночке в социальной сеточке цветочек и главное-здоровье, поскорей-поправляйся и пусть-случится-чудо (это уже самые смелые писали, которые не боялись вслух публично признать, что спасти Дину может только чудо).

Кто-то все же писал в соцсетях Дины от имени Дины — прощание пройдет по адресу (что это такое, Северное кладбище? Было ли такое?), желающие участвовать в поминках позвоните по телефону (начинались ли в Минске телефоны с 330?), приехать к двенадцати в храм двенадцати кого? Был такой храм? Вообще, было ли раньше нормально хоронить через храм или сразу тащили закапывать? Как хоронили в студенчестве? Эва вспомнила одни студенческие похороны — они были вполне деревенскими, гроб вытащили прямо во двор девятиэтажки, и он там долго стоял, облепленный соседями, венками и безразличными заинтересованными взглядами, на тонконогих бледных табуретках из стандартного кухонного набора, Эва помнила такие, обитые крапчатым перламутровым ламинатом.

Видимо, все это писал муж Дины, Никита. Друзья Дины с ним не общались: Никита был страшно ревнивый. Но не потому, что сильно любил Дину, — может, он и не любил ее вовсе. Дина была его малоценной вещью-продолжением, вроде дополнительной деревянной ноги, на которой пусть только посмеет кто-то оставить свой крапчатый перламутр. Никто и не оставил — Дина прожила всю жизнь с одним человеком и боялась даже посмотреть куда-то еще, и все ее жалели, да она и сама себя жалела, пока не заболела — тогда жалеть перестала, стала к себе строгой, запретила сантименты, с педантичной самомстительностью принимала все процедуры и протоколы как заслуженные наказания, слала на хуй за любые схематичные, натужные, автоматические слова поддержки, не содержащие в себе ничего, кроме ритуала. Умирающая Дина презирала ритуалы до самого конца — и вот теперь все ее друзья уехали, и им нужен ритуал для прощания с бесконечно уходящей Диной, а его нет, и ее тоже нет, и слез нет, а есть огромное и неуместное, как дирижабль, распирающее горло чувство вины. Ну, хоть какое-то чувство.

Эва поняла, что ей придется написать Никите. Последний раз она видела его на Динином дне рождения, за месяц до своего отъезда. Он не успел уйти (обычно он всегда уходил куда-нибудь, когда Дина приглашала друзей — может, к своим собственным друзьям уходил, тогда было не очень принято про такие вещи спрашивать), а Эва пришла раньше и столкнулась с ним в лифте.

— Сразу видно, кто тут лучшая подруга, — сказал Никита. — Динка еще пылесосит, а ты ей поможешь.

Он пошутил, оказалось: Дина сидела на кухне и пила вино из синего пластмассового дачного стакана. Увидев Эву, она отодвинула стакан и извиняющимся голосом сказала:

— Если я зашвырну им в стену, он не разобьется.

Хотя Эва ничего такого про стакан не спрашивала, у них и про это тоже было не принято спрашивать.

Эва нашла Никитин аккаунт и отправила ему какой-то условный привет. Привет повис в пустоте, как плевок. Наверняка сообщение попало в спам.

Тогда пришлось написать прямо в ее чат с Диной, что поделать. Дина была в мессенджере зелененькой, как елочка, будто и не умирала. Эва тут же поняла, что Никита сейчас сидит пьяный и читает все Динины переписки — и с ней, с Эвой, в том числе, особенно десять лет назад, когда Дина жаловалась ей на Никиту и его приступы агрессии — нестрашные, конечно; Дину он и пальцем не тронул, а вот мебель какую-то мог и поломать. Но мебель — это не страшно. Когда человек ломается — вот это ужас.

«Я так тебе завидую, — однажды написала Эве Дина. — У тебя настоящая жизнь, все эти романы, скандалы, драмы. А я как будто легла в гроб и лежу. Хотя я его люблю. Но почему я должна его любить именно лежа в гробу? Почему нельзя любить без гроба?»

Эва нашла эту переписку по слову «гроб» — все на месте. Никита ей даже не ответит, наверное.

Но Никита ответил. Расшаркавшись именно что схематичными, автоматическими гробовыми тапочками — жужжащие сожаления, фарфоровые формальности, — Эва сразу же предложила Никите перейти в собственный аккаунт и писать уже оттуда; зелененькая бодрая Дина, сообщающая Эве о своей скучной замедленной смерти в третьем лице, раздражала и как бы оскорбляла весь предыдущий многотомный блок переписки и уж точно не способствовала переживанию горя. Банальность воскрешения всегда раздражает. Стоило так мучиться, чтобы потом спрашивать у лучшей подруги в мессенджере: а ты где сейчас живешь, напомни.

Никита сразу же предложил созвониться; Эва было пыталась объяснить, что она в отпуске, в смысле — единственные за все трудовое лето долгие выходные, когда она поехала на пляж и сидит сейчас в лазурной лагуне с бокалом красного грустного и переживает потерю и отсутствие связи, но Никита прямо-таки настаивал. Скажи телефон, повторял он, если нет связи, я на обычный телефон позвоню, очень надо поговорить, обсудить одну штуку, пока я ее не забыл, я