Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

Дину бы это рассмешило, подумала Эва. А потом поняла, что Дина ненавидела все эти «Дину бы это». Так что Дину бы это разозлило.

— Помнишь тот день, когда Дине было все можно? — написал Никита.

Действительно, у Дины был такой день. Она его сама так условно называла. Двенадцать лет назад с ней случилось что-то вроде шубы, психотического эпизода — целый день выпал из памяти. Никита был уверен — да какое уверен, он точно знал, по его словам, — что Дина провела этот день сама знаешь с кем. Дина была уверена, что все было не так. Но что именно это было — Дина не помнила. Какое отношение это все имело к случившемуся — Эва не понимала.

— У меня есть важное, — уточнил Никита. — Все вообще всегда было не так. Я об этом никому не рассказывал, но теперь расскажу.

Возможно, он был в ситуации острого горя и мало что соображал. Эва пообещала, что созвонится с ним, когда вернется в город и связь будет получше, вежливо извинилась (и ее тут же передернуло — именно вежливые извинения и формулировки вроде «вежливых извинений» Дина ненавидела больше всего) и ушла на океан пытаться горевать. Океан уходил вслед за невидимой луной, спускаясь по зеркальному песку мелкими, спотыкающимися ночными шагами. Эва открыла ножом бутылку вина, и нож в ней утонул — то ли в бутылке, то ли в ее сердце. Когда у тебя горе, мир на время превращается в гротескную, неудобную метафору.

Никита ревновал Дину ко всем ее друзьям мужского пола. И друзей, и саму Дину это в основном смешило — Дина была похожа на бледного подростка неопределенного пола, а не на роковую женщину, разбивательницу сердец (как тебе такая формулировка, милый друг?); ненавидела танцевать и модные в то время узкие джинсы; она даже косметикой не пользовалась, но не принципиально, а потому что не умела и не понимала, как и зачем; в ней было что-то такое, что не очень образованные люди (люди ли) называют неухоженностью: ненамеренное нежелание сигнализировать себя как женщину, которой интересно мужское внимание. Скорей, это была некая незамутненность: однажды Дина всерьез спросила у Эвы, для чего летом обязательно нужно красить разноцветными конфетными цветами ногти на ногах и что это за криповый, странный ритуал, разукрашивать ноги — Эва и сама задумалась: а зачем она это делает? «Мне все время это мешает воспринимать подруг, — сказала тогда Дина. — Смотришь вдруг ей на ноги и видишь эти леденцы на пальцах, и сразу хочется их пососать, и думаешь: блядь, с ума сошла. И дальше уже никакого разговора — стоишь в поту и боишься, что крыша едет».

Дина всегда боялась съехавшей крыши: как ни крути, а день, в который ей все было можно, она забыла. Что бы в тот день ни происходило — ее психика предпочла вычеркнуть это навсегда. Когда психика что-то вычеркивает — с крышей явно непорядок.

С ее слов, это был обычный Никитин взбрык, только очень страшный — она легла спать, а проснулась через сутки; от того, что Никита собирал вещи и некоторые из этих вещей; в частности, ранее подаренные ему Диной, от души швырял в стены, будто в теннисной комнате. Дина любила дарить хрупкое — фарфор, пластинки, — поэтому стены отлично отражали ярость и отчаяние Никиты. Что было в предыдущие сутки, она не помнила. Да и о том, что эти сутки куда-то делись, она узнала, только когда схватила телефон и увидела в нем какую-то неразбериху. Никита, разламывая на звонкие смоляные кристаллы очередную пластинку молодых, продажных, отчаянных Rolling Stones, напомнил, что вчера Дина вместо работы пошла на долгое, лихое свидание с Белецким, а потом осталась у него ночевать, и даже не скрывала это — что отдельное неуважение с ее стороны, — поэтому все, расстаемся.

— Какое не скрывала, — удивлялась Дина, рассказывая об этом Эве. — Я сто раз говорила ему, что этого не было, что это бред какой-то; а он повторял — нет, открыто, откровенно пошла к нему, к хиппи этому сраному.

Именно к Белецкому, этому милому, безобидному околотеатральному филологу, работавшему звукорежиссером в Музкомедии, Никита больше всех ревновал Дину всю ее небольшую — как теперь понятно — жизнь. То ли потому, что Белецкий, как и Дина, был слегка двинутым, — звукорежиссером он работал только потому, что писал пьесы и мечтал как-то стать обычным, настоящим режиссером, а не звуковым — и через мир звука пытался попасть в мир текста, хотя что такое в театре текст, это же никогда не текст, а судорожное мельтешение тел и бесконечный крик (Эва ненавидела театр за то, что там все кричат; другого театра она не знала, и у мира для нее другого театра, судя по всему, не было). То ли потому, что, когда они познакомились — на той вечеринке у Веры на Тракторном после концерта «Гражданской обороны», куда все пошли в шутку (тогда это казалось дико смешным), — было сразу заметно, что между ними пробежала искра. Вот она, искра, срывается со сморщенного от хохота лба Дины, скатывается по ее тоненькому длинному носу вниз, через череду огненных лунных ожерелий (сраная хиппи) вниз на живот — сваливается сбитым дымящимся истребителем прямо на дощатый пол, по которому клац-клац топает карамельными, шоколадно-леденцовыми коготками старая пуделица Бабушка, названная так еще в щенячестве из-за Кейт Буш — и, отпрыгивая, попадает прямо в глаз этому — а, кому? Даже имя забыл. Белецкий и Белецкий. Трет глаза запястьем и фыркает: что, реально на Артура Ли похоже и группу Love? И потом: а я в Питер ездил на Dead Can Dance. Дина тоже ездила — таращит глаза — а в каком ряду ты сидел? Как можно не помнить ряд? Хорошо, тогда пальцами, пальцами покажи, какого размера была Лиза! Он медленно сводит вместе большой и указательный пальцы, и в эту щелочную щель и выскальзывает хлипкая собачья искорка из глаза куда-то в потусторонний мир, где можно измерить чудо.

Лиза была размером приблизительно с эмбрион затопившей в тот момент Никиту ярости, которая в последующие недели, будто в лаборатории безумного ученого, выросла из этого огурцового семечка, тыквенного цветочка, кабачковой икринки в огромное, мускулистое, тестостероновое существо, выкрикивающее изнутри Никиты что-то немыслимое на чужом своем лесном горилловом языке. Чтобы перевести этот гигантский вареный язык в речь, нужно было что-то разбить — осколки были своего рода словарем, и вот уже семантически безупречно летит в направлении