Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

Дины пластиковая чашка-холодильник, выигранная ей после полугода собирания крышечек от ломящей зубы ледяной кока-колы — были же времена, мы что-то выигрывали в этом летнем ветреном городе. Да и это так быстро теряли — иди, собирай осколки, выкладывай из них новую вечность ранних две тысячи десятых — ты всегда мне врала, ты сама знаешь, о чем я, знаешь же?

При этом — это Эва точно знала — между Белецким и Диной и правда ничего не было. Да, Дине чудилось что-то такое: смотрел на нее всегда так, что словно бы было понятно — ждет знака. Она даже пару раз делала что-нибудь похожее на знак — но, наверное, Белецкий все-таки не был таким уж летуценным (Эва забыла подходящее слово, в эмиграции языки всегда смешиваются в коктейль «Забвение», из которого, как через трубочку, с грохотом цедишь мелкие ледышки шибболетов) хиппи-единорогом: вероятно, Дине нужно было просто кинуться ему на шею в чайной, а не просить у него почитать Умберто Эко про как написать диссертацию. Кто сейчас просит почитать Умберто Эко, какой стыд, это такие нулевые, балтика-нулевочка, а не знак «возьми меня в чайной».

Впрочем, Никита был уверен, что какое-то взятие в чайной в тот день и произошло, — якобы Дина не выдержала и поддалась коварному соблазнителю Белецкому, который осаждал ее месяцами, будто крепость.

С его слов, все было так: Дина пропала, не пришла ночевать домой, Никита звонил ей сто тысяч раз, а потом она взяла трубку и спросила, в чем дело и почему вообще этот сраный телефон работает, так не должно было быть, ведь в этот день ей все можно.

Далее — опять же со слов Никиты, который всю эту историю пересказывал Дине, наверное, тысячу раз (но она так и не вспомнила), Никита потребовал, чтобы она срочно ехала домой для важного разговора, и Дина вернулась. На вопрос о том, где она была, она беззастенчиво ответила, что ночевала у Белецкого — точнее, пыталась, пока не начались эти звонки. После этого Дина без особых угрызений совести улеглась спать.

Проснувшись, она ничего не помнила. Никита собрал все вещи, которые ему удалось не расколотить, — в основном мягкое: одежду, книги, подушку — и уехал к родителям, а по дороге заехал к Белецкому (адрес любого человека тогда в Минске было не очень сложно найти, если знать имя-фамилию-номер; все жили по местам прописки, были же времена) и попытался набить ему морду, но Белецкий тут же захлопнул дверь и уже оттуда сообщил, что Никита сошел с ума, ничего такого не было и что он сейчас вызовет милицию. Никита достал из сумки подушку, разорвал ее и в бессилии вывалил на лестничную площадку гору мокрых, отчаянных перьев — хоть что-то разорвал, хоть что-то предъявил.

Пусть и не сразу, но они с Диной все же помирились: она звонила, рыдала, приезжала к Никите под дверь, клялась ему, что ничего не было (или ничего не помнит), перестала есть, вялотекуще угрожала суицидом («Я находила прощальные записки в карманах джинсов, которые собиралась стирать», — говорила Дина; и когда она только их писала? Тоже, вероятно, забыла), показательно удаляла Белецкого из всех соцсетей и из памяти телефона, и в конце концов Никита к ней вернулся, но все стало только хуже. Даже намек на Белецкого где-нибудь в общей компании (он таки стал режиссером, добился) превращал Никиту в очень скучного парня: скулы наливались свинцом, назавтра становилось рано вставать; в итоге общих компаний у них с Диной больше не было, поэтому после ее смерти друзья даже не понимали, куда писать, и что делать, и откуда и куда поедет гроб, какими маршрутами. Может, и до Варшавы доедет, гроб сейчас всемогущ.

Дина с Белецким все эти годы толком и не общались, и не дружили. Может быть, пару раз сходили на кофе, на чай — и между ними повисала особая неловкость. Со слов Дины, это была специальная, филигранная неловкость несостоявшейся судьбы, застрявшей неловким костяным крылом в горле. Кто-то из них явно был влюблен в кого-то из них, но Эва так и не поняла, кто в кого. Дина так и не упускала Белецкого из виду, писала ему что-то раз в полгода-год, поздравляла с премьерами, присылала Эве скриншоты, вопрошая, что же он имел в виду; но и сам Белецкий, судя по этим скриншотам, ценил в Дине что-то такое, чего между ними явно так и не произошло, и зачем это непроизошедшее ценить — непонятно. Потом Белецкий женился, потом эмигрировал с семьей — и как-то затерялся, закатился в щель эмигрантской лиминальности, как литая новенькая монетка. Кто помнит, что в Беларуси существуют монетки, не настоящие эмигранты, монетки появились совсем недавно и моментально обесценились — что с ними теперь делать, разве что на глаза класть. Может, и кладут теперь.

Конечно, Эва постоянно спрашивала Дину — а вдруг она и правда той ночью оставалась у Белецкого. Это бы вообще все объяснило — и ее амнезию (такое иногда бывает от шока — видимо, реакция Никиты оказалась для нее невыносимой), и ту плавающую между ними хрустальным лебедем тонкошеюю безглазую неловкость, но нет, нет, повторяла Дина, она точно спросила у него почти сразу же (но не совсем сразу, вначале она от горя не могла есть и дышать), и он ответил, что ничего не было.

— Все равно это вас сблизило, — предположила Эва. — Ты призналась малознакомому человеку, который на тебя и так давно глаз положил, что у тебя был приступ амнезии и что ты подозреваешь, что забыла какую-то интимную историю между вами! Это очень личное. Дорогой друг, ты не вспомнишь, случаем, не потрахались ли мы с тобой тогда в августе?

— Нет, — покачала головой Дина. — Он мне сам написал, мол, Никита твой приходил и какой-то подушечный бой в подъезде устроил, вроде как смоляное чучелко без смолы. Типа, что у нас что-то с ним было. А я ему такая: ха-ха, у нас что, было? А он такой: да нет вроде, не припомню ничего такого. А я такая: знаешь, а я вот реально не помню ту ночь, когда Никита утром с подушкой ушел; а у тебя той ночью что было? А он долго молчал, а потом ответил: а у меня той ночью кто-то был. И мне стало дико неловко, и я больше эту тему не поднимала.

Может, соврал? Может, этот «кто-то» — это и была она, Дина? Просто малодушный Белецкий — не зря она