Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

За кем из коллег по письму вы следите?

За авторами чудесного нового белорусского издательства «Мяне Няма»: Павел Антипов, Тони Лашден, Сергей Кравченко. Из россиян: Евгения Некрасова великая совершенно. В США: Ребекка Солнит, Марин Косут, Саша Василюк, Мэгги Нельсон и Гарри Додж.

Автор скорее мертв, чем жив? Или наоборот?

Считаю, что и «автора нет» уже нет, и «автор мертв» уже мертв!

Есть ли какая-то вещь, без которой вы не можете себя представить?

Могу представить себя без всего! Этим и спасаюсь. Хотя нет, вру, может быть, «Битлз»? Без «Битлз» не могу, ой.

Вам хочется, чтобы ваши книги вас пережили?

Хочется не хочется, но переживут, любые книги нас переживут!

Существует ли счастье? Если да, то что оно для вас?

Моменты вроде того, когда едешь через Вильямсбургский мост на метро и думаешь: какой красивый город, какая я счастливая, что в нем живу. В эти секунды забываешь про весь происходящий ад. Счастье в таких секундах — когда вспоминаешь о том, как прекрасен мир, и в эту секунду вспоминания забываешь о том, что мы в аду и все горит.

Существовал ли когда-то человек, на которого вы бы хотели быть похожи?

В юности на всех хотела быть похожей! На Кена Кизи, на Хантера Томпсона, Джона Леннона, Набокова, на Петрушевскую, на Патти Смит (уже почти похожа, ха-ха), даже на Сергея Мостовщикова и главредов культового журнала «НАШ» из Днепра! Role-models — наше все!

Можете дать вредный совет начинающему писателю?

Если больно писать — не пишите. Больно быть не должно!

Есть ли песня или композиция, которую вы можете слушать бесконечно?

Stranglers «Golden Brown» и «New York I Love You But You’re Bringing me Down» LCD Soundsystem.

Если бы вы были конфетой «Берти Боттс» из «Гарри Поттера», то с каким вкусом?

Я не помню такую конфету:(

Литература лучше, чем секс?

Идентична, т. к. способствует сохранению человечества как вида, и биологически, и метафизически.

В ДЕНЬ КОГДА ВСЕ ИМ БЫЛО МОЖНО

Со стороны всегда видишь не то. Даже смерть со стороны всегда слегка обман, чуть-чуть надежда. Катер с застывшими вплавленными в зеленеющую воду заката пассажирами зависает перпендикулярно берегу, как белая рыба, застрявшая в горле белой птицы. Сел на мель, или scenic view? Фотографируют опадающее в водяной дым солнце или звонят в полицию?

Надо куда-нибудь позвонить, чтобы что-нибудь почувствовать. Но никогда не находишь правильные слова — и даже фраза про невозможность найти правильные слова звучит как самые неправильные в этой ситуации слова; да в любой ситуации вообще.

Эва ненавидела культуру цифровых похорон в первую очередь из-за того, что эта культура так и не сформировалась за прошедшие четыре года. Можно же было как-то разобраться, сообща что-то придумать, мы все друг у друга теперь постоянно умираем с такой регулярностью, что можно было бы привыкнуть — но не привыкаешь никогда, и каждая новая смерть как первая, и каждый раз полощешь во рту, как скисшую зубную пасту, пустые и хрустящие на зубах, будто ветром в лицо горсть песка швырнуло, немыслимой пошлости слова.

Никто не может никуда приехать, никто не может нормально горевать — да почему же никто хотя бы не догадался это монетизировать? Распорядитель цифровых похорон — такая денежная должность могла бы быть. Умирает, скажем, человек в Беларуси — и, допустим, все уехавшие друзья, которым важно попрощаться, переводят этому распорядителю по сотне; что такое теперь сотня, плотный обед или на нее снова повысили рент, а тут ритуал, осуществленное горевание, отмена будущей травмы на оставшийся фрагмент жизни (на всю жизнь — это Эва уже не могла даже мысленно произнести, ничего теперь не на всю жизнь, даже сама жизнь). Скажем, половину денег — для родственников, это помощь. Половина — распорядителю: и вот от него приходит в рассылке горевательный пакет причастности: и ссылка на зум с церковной службы, и зум с поминок, и с кремации тоже можно зум, и все специально оформлено так, чтобы сбоку был прикручен общий чат для всех уехавших, и потом чат распечатывается и рассылается, красиво переплетенный в альбом, тем, кто остался, — тоже важно, чтобы связь не прерывалась; опять же на поминках кто-то захочет что-то сказать, тут надо организовать проектор, связь хорошую, звук хороший. Травматично? Да нет, нормально. Депрессивно?

«Вы все слишком депрессивные», — сказала Эве коллега после того, как сходила к ней на день рождения и пообщалась с ее соотечественниками. А ведь они веселились, постоянно шутили, это же был день рождения! Что бы она сказала, если бы сходила на поминки в отсутствие предмета?

Корабль поплавал вверх-вниз поперек залива, будто белый хлебный термометр, измеряющий тьму воды, и неожиданно живо запыхтел, уплыл к маяку. Эва напомнила себе: похоронный термометр, то есть дигитальный funeral director, профессия будущего, которое уже наступило. Чтобы не было травмы, человека, умершего по ту сторону океана, надо отпустить, проводить, прощально надеть ему на шею свое горевание, будто веночек. Иначе так и останется ощущение, что вдруг перестал отвечать на сообщения, тоже уехал за более дальний океан, сел в тюрьму или просто не было никогда. С некоторыми у Эвы так и вышло: она решила адаптативной частью своей психики, что этих людей не было никогда, она их придумала зачем-то, а потом раздумала назад в небытие.

Эва поняла про необходимость такого ритуала, когда поняла, что три дня после смерти Алеся в тюрьме не может ни заплакать, ни хоть что-нибудь почувствовать, только намертво свело челюсть, а на четвертый день увидела в чьем-то аккаунте фотографии с похорон прямо из деревни, где Алесь жил последние годы: зеленые заборчики, желтые домики, витые стволы старых слив, опрятные, будто кружевные оборочки вокруг гроба — ей казалось, что будет невозможная боль, но на деле, наоборот, выдохнула и ощутила, как вдоль одеревеневших мышц лица будто пошел ледяной сквозняк: прощание состоялось. Важно посмотреть в неузнаваемое лицо напоследок, привычно сказать себе: это не он, не похож (почему всегда надо сравнивать, похож или не похож? Когда человек рождается, он тоже на себя не похож), вспомнить, как это обычно происходит: деревенские похороны, бабушки-плакальщицы (сохранилась ли до сих пор эта культура), гроб, который обязательно надо пронести по главной улице прямо от порога, — хорошо еще, крышу больше не надо разбирать, душа белоруса теперь как-то так эволюционировала, что попадает на небо через щель в стене, сдвиг печной заслонки