История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

В этих легионах было много новобранцев, привыкших в городе к распущенной жизни и с трудом переносивших тяготы военной службы, которые и совратили простодушных товарищей. Узнав о смерти Августа, они стали убеждать их, что настало время потребовать для старых солдат скорейшей отставки, для молодых – увеличенного жалованья, а для всех – облегчения тягот; что никогда больше не представится такого удобного случая отомстить за жестокости центурионов. Эти речи произносились не одним человеком, как в паннонских легионах, и не выслушивались с тревогой малочисленными отрядами, которых сдерживало присутствие более мощных армий. Мятеж имел множество глашатаев, расписывавших славу и мощь германских войск. «Мы – опора Римской империи! – говорили они. – Наши завоевания расширяют владения республики! Князья императорского дома гордятся, заимствуя у нас прозвища, которые их украшают». И Цецина не противостоял этому безумию. Всеобщее разложение лишило его мужества.

Так как ничто не сдерживало мятежников, они пришли в ярость и, внезапно обнажив мечи, набросились на центурионов – всегда первых объектов солдатской ненависти, поскольку те осуществляли над ними непосредственную и часто суровую власть. Поскольку в каждой центурии было шестьдесят человек, они ставили шестьдесят солдат против каждого центуриона, валили его на землю, топтали ногами, наносили множественные удары, а затем выбрасывали полумертвым за пределы лагеря или в реку. Центурион Септимий тщетно искал спасения у ног командира. Мятежники заставили Цецину выдать им этого несчастного офицера. Кассий Херея, впоследствии прославившийся убийством Калигулы, тогда нашел спасение не в слабости командира, а в собственной отваге и, с мечом в руках, проложил себе путь сквозь толпу обезумевших.

После гибели или бегства центурионов не осталось ни трибунов, ни каких-либо других офицеров, сохранивших власть над войсками. Солдаты сами распределяли между собой караулы, дозоры и прочие военные обязанности. И именно это заставляло здравомыслящих людей осознавать, насколько ужасен мятеж и как трудно будет его подавить. Они с ужасом видели, что бунтовщики действуют не по прихоти каждого, не подстрекаемые немногими зачинщиками, но все вместе предаются буйству и все вместе возвращаются к порядку с такой дисциплиной, словно подчиняются законной власти.

Известия об этих волнениях, которые при поддержке Германика могли возвести его на престол, достигли принца в то время, когда он приводил секванов и белгов к присяге на верность Тиберию. Ибо это было его первой заботой, как только он узнал о смерти Августа.

Как известно, Август одно время думал сделать его своим преемником, справедливо считая его достойным этой чести. Однако, не решившись нарушить порядок рождения, он предпочел ему Тиберия, но с условием, чтобы тот усыновил Германика, который, будучи его племянником по крови, стал бы его сыном по усыновлению.

Легко понять, что эти распоряжения Августа, ставившие Германика так близко к верховной власти, делали его подозрительным и ненавистным в глазах Тиберия и Ливии. Молодой принц чувствовал это и боялся непримиримой ненависти со стороны своей бабки и дяди – тем более неумолимой, что она была несправедлива.

Ведь все причины этой ненависти коренились в том, что, казалось бы, должно было делать Германика уважаемым и дорогим для них. Его любили народ и солдаты – как за память о его отце Друзе, бывшем совершенным и истинно народным принцем, так и за его личные качества. Он был приветлив, кроток, искренен, великодушен, благороден – разительно непохожий на Тиберия, чьи речи, выражение лица и все манеры дышали надменностью и притворством. А ведь именно этого дурные сердца никогда не прощают. Быть лучше них – в их глазах непростительное преступление.

Кроме того, между Агриппиной и Ливией существовали женские распри. Ливия, как свекровь, ненавидела внучку Августа; и правда, Агриппина отличалась гордостью и суровостью нрава. Но, будучи безупречно добродетельной, страстно и безраздельно любя своего мужа, она направляла пылкость своих чувств и отвагу на благие дела.

В таких обстоятельствах, если бы Германик не был строго предан долгу, он мог бы считать добрую волю своих солдат убежищем, необходимым для защиты от несправедливых гонений. Но он хотел быть в безопасности лишь благодаря своей невиновности. Он убедил себя, что прямота его намерений, будучи явной, смягчит сердце Тиберия; и чем ближе он был к возможности претендовать на власть, тем усерднее старался демонстрировать неизменную верность императору. С такими мыслями он поспешил в мятежный лагерь.

Легионы вышли ему навстречу, словно тронутые раскаянием. Но едва он вошел, как его окружили жалобами и криками: некоторые, схватив его руку, будто для поцелуя, вкладывали его пальцы себе в рот, чтобы он почувствовал, что у них нет зубов; другие просили взглянуть на их тела, согнутые старостью. Он взошел на трибуну, и поскольку солдаты толпились вокруг беспорядочно, приказал им построиться по центуриям и когортам, встав у своих знамен. Они повиновались медленно и неохотно.

Тогда он начал говорить. Сначала он напомнил им все, что должно было внушать благоговение перед памятью Августа. Затем перешел к победам и триумфам Тиберия, особенно восхваляя те подвиги, которые тот совершил в Германии во главе этих самых легионов, теперь осмелившихся его оскорблять. Далее он указал на единодушное признание Тиберия императором всей Италией, на верность Галлии, на отсутствие волнений и раздоров в любой части света. Солдаты слушали это молча или с ропотом, но без буйства.

Однако, когда Германик затронул тему мятежа, спросив, куда делись скромность и повиновение, подобающие воинам, забыли ли они, что строгость дисциплины – слава армии, и где теперь их центурионы и трибуны, – все подняли громкий крик. Они обнажали тела, показывая шрамы от ран и следы ударов своих начальников; затем, перебивая друг друга, жаловались на тяготы службы, перечисляя все, что делало ее невыносимой: скудное жалованье, поборы центурионов, изнурительные работы – возведение валов, рытье рвов, заготовка фуража и дров, – словом, все, что возлагается на солдата как по нуждам службы, так и для изгнания праздности из лагеря.

Громче всех звучали голоса ветеранов, прослуживших тридцать лет и более: они умоляли Германика сжалиться над их измождением, не принуждать их доживать век в тех же тяготах, а дать конец столь тяжкой службе и покой, избавленный от нищеты. Некоторые требовали завещанного им Августом наследства, выражая радостными кликами готовность служить ему; а если он помыслит о власти – предлагали поддержку своих мечей и доблести.

Германик счел себя оскорбленным этим предложением и, словно сама мысль о таком поступке была преступной, стремительно сошел с трибуны. Мятежники преградили ему путь оружием, угрожая, если он не вернется. Принц воскликнул, что скорее умрет, чем нарушит клятву верности Тиберию. Тут же он выхватил меч, поднял его и уже готов был вонзить себе в грудь, если бы ближайшие не удержали его руку.

Но те, кто стоял дальше, сгрудившиеся на другом конце собрания, напротив, кричали, чтобы он нанес удар. Некоторые даже нарочно подошли поближе, чтобы он их услышал, и говорили то же. Один солдат по имени Калусидий протянул ему свой обнаженный меч со словами: «Он острее, им легче пронзить себя».

Даже взбешенные солдаты содрогнулись от такой наглости, и негодование на мгновение привело их в спокойствие. Этим воспользовались друзья Германика, чтобы увести его в палатку.

Тут начали обсуждать средство против зла, казавшегося уже нестерпимым. Ибо стало известно, что мятежники готовят посольство к армии Верхнего Рейна, дабы склонить её к соединению с ними; что они решили разграбить город убиев и, испытав удачу в грабеже, намереваются распространиться по Галлии, насыщаясь добычей из этих богатых земель. Ужас усугублялся тем, что враги, как знали, уже осведомлены о мятеже и лишь выжидали, когда римляне отойдут от берега реки, дабы предпринять что-либо. Вооружить вспомогательные войска против взбунтовавшихся легионов значило развязать гражданскую войну;