Великое молчание: наука и философия парадокса Ферми - Милан М. Чиркович

иным траекториям.33 Одной из таких альтернативных траекторий могло бы стать появление роевого интеллекта, давно известного из научно-фантастического дискурса, но недавно детально описанного Дэвидом Шварцманом и Джорджем Миддендорфом.34

Важный вывод из этого заключается в том, что «окно Геи» не работает без многочисленных дестабилизирующих обратных связей и процессов, способствующих скорее вымиранию, нежели длительному выживанию биосферы. Иными словами, Вселенная как в пространстве, так и во времени должна быть более опасной и рискованной, чем мы предполагали до сих пор. Вымирание — это главная игра в астробиологии в целом, и лишь наше особое везение (в сочетании с очевидным эффектом селекции наблюдения) заставило нас преуменьшать этот факт. Достаточно сильные вымирания обычно связаны с катастрофическими процессами.

Как ни странно, последние также требуют некоторой тонкой настройки. В частности, мы могли бы сохранить концепцию «насоса эволюции», предложенную физиком Джоном Крамером в его колонке в журнале Analog в 1986 году.35 Он признает, что случайные катастрофические события — в частности, падения комет и астероидов, как в случае вымирания динозавров и многих других таксонов на границе мела и палеогена, — оказывают сильное влияние на (макро)эволюцию, отмечая при этом, что далеко не все последствия катастроф пагубны. Напротив, уничтожение и вытеснение некоторых видов может быть крайне желательным для достижения большей сложности, и здесь снова вступает в силу эффект Златовласки:

Если этот кризисный насос работает слишком быстро, катастрофы происходят чересчур часто, унося слишком много жизней, с высокой вероятностью уничтожая многообещающие виды и не оставляя видам времени для полной адаптации к перераспределенным экологическим нишам до начала следующего цикла, из-за чего эволюция протекает медленнее. Если же насос работает слишком медленно, темп эволюции, стимулируемой кризисами, также замедлится, и виды могут настолько прочно закрепиться в своих нишах, что при вытеснении скорее погибнут, чем изменятся... Таким образом, должна существовать идеальная частота кризисов/катастроф, которая продвигает эволюцию вперед с оптимальной скоростью, выбивая виды из их ниш и пропалывая природный сад как раз в нужное время, чтобы способствовать совершенствованию.

Эта идея стала одним из столпов гипотез уникальной Земли; она обсуждается Уордом и Браунли в главе 8, хотя и без ссылки на Крамера.36 Мы еще вернемся к этому ключевому моменту при рассмотрении неокатастрофического семейства решений.

5.4. Адаптационистское решение?

Итак, мы подходим к адаптационистской версии гипотезы уникальной Земли, которую в данном случае можно было бы по праву окрестить гипотезой «уникального разума». На нее намекал палеонтолог Дэвид Рауп в 1992 году, но более детально она была развита десятилетием позже в романе «Перманентность» канадского писателя Карла Шрёдера:37

«Перманентность»: Осознанное изготовление орудий труда и строительство цивилизации — это эфемерные адаптивные признаки, подобные любым другим в живом мире. Адаптивные признаки неизбежно исчезают, как только окружающая среда меняется достаточно для того, чтобы существовавшее ранее селективное преимущество сошло на нет. В долгосрочной перспективе разум обречен на исчезновение, поскольку его селективное преимущество временно ограничено постоянно меняющимися физическими и экологическими условиями. Результатом культурной эволюции на очень больших временных масштабах является возврат к прямой, нетехнологической адаптации и последующая утрата способностей к космическим полетам и астроинженерии — или же вымирание. Поскольку такая нетехнологическая адаптация устраняет необходимость в каких-либо обнаруживаемых следах и артефактах, парадокса Ферми не существует.

Эта интригующая гипотеза использует преобладающий в эволюционной биологии адаптационистский метод объяснения, чтобы доказать, что фаза обнаружимости в смысле, связанном с SETI, представляет собой лишь эфемерную, преходящую стадию в общей астробиологической эволюции. Как утверждает главный герой Шрёдера:38

Правда в том, что мы — разумные животные, но все-таки животные, подчиняющиеся неизбежным законам нашей эволюции. Наши первые теории о внеземном разуме были провиденциальными: мы верили, вслед за Тейяром де Шарденом, что сознание является базовой характеристикой сложных мыслящих сущностей...

Вместо этого мы обнаружили, что даже если вид может оставаться космическим странником на протяжении миллионов лет, сознание, по-видимому, не требуется для создания орудий. На самом деле сознание представляется лишь фазой. Ни один из изученных нами видов не сохранял то, что мы могли бы назвать самосознанием, на протяжении всей своей истории. И уж точно никто не развился до некоего состояния выше сознания.

Ключевая мысль здесь в том, что подобное положение дел не обязательно должно ограничивать нас так сильно, как мы думали до сих пор. Необходимость сознания — это иллюзия. Сознание может быть ненужным для создания орудий; по словам Джулиана Джейнса, оно может быть необязательным и для мышления!39 Влияние этого на наши перспективы SETI драматично, но это лишь самое начало.

Гипотеза, выводимая Шрёдером, весьма сложна и входит, пожалуй, в тройку самых сложных из обсуждаемых в этой книге, поэтому я уделю ей некоторое место, чтобы продемонстрировать, насколько плодотворными могут быть размышления о парадоксе Ферми в самых разных областях исследований. Другая причина кроется в том, что она предлагает нечто большее, чем просто объяснение парадокса Ферми: это совершенно новый — удручающий или возмутительный, в зависимости от чьей-то чувствительности! — взгляд не только на проблему разума во Вселенной, но также на будущее человечества и созданных человеком ценностей:40

В итоге мы получаем селекционистскую теорию разумности: сознание и способность к созданию орудий для космических полетов возникают случайно из бесчисленных комбинаций признаков, которые у подавляющего большинства видов не приносят результатов. Наши исследования выявили тысячи видов, которые «могли бы стать» похожими на нас. У одного из них, к примеру, есть все наши черты, за исключением способности долго оставаться на одном месте. Его представители кочуют по равнинам своего мира, не в силах создать орудия крупнее тех, что они могут унести с собой.

Бесчисленное множество других видов столь же близки к этой планке, но также промахиваются мимо цели, порой из-за отсутствия всего лишь одного-единственного признака.

В этом и заключается суть проблемы (которая является проблемой лишь для главного героя романа, астробиолога; для нас же, стремящихся разрешить парадокс Ферми, это решение): наши оценки и ожидания относительно ключевых когнитивных феноменов, таких как разум или сознание — являющихся прежде всего биологическими явлениями, — ошибочны. Разум имеет значение в общей истории жизни лишь постольку, поскольку он дает эволюционное преимущество, осмысленный ответ на селективное давление меняющейся среды. Сознание же в долгосрочной перспективе может вообще не давать никаких преимуществ. Хуже того, оно может оказаться дезадаптивным и даже фатальным.

Этот подход, заимствованный из биологии, известен как адаптационизм; его главными сторонниками являются такие выдающиеся биологи, как Ричард