Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

И вот тогда сзади послышались шаги.

Двое, судя по звуку. Не таились — шли быстро, почти бегом, явно стремясь нас догнать.

— Эй! Любезнейшие! Постойте! — раздался голос сзади, запыхавшийся, дружелюбный. — Это не вы обронили?

Я машинально обернулся на голос — и в то же самое мгновение краем глаза заметил движение спереди и сбоку, там, где темнел провал ближайшего переулка.

Тени скользнули оттуда бесшумно, слаженно, будто заранее знали, где именно нужно встать. Я успел заметить лишь смутные силуэты — плащи, надвинутые капюшоны, — прежде чем рука сама потянулась к рукояти сабли.

Глава 27

Первый удар пришёлся мимо — я успел уйти в сторону скорее по наитию, чем по расчёту, и клинок нападавшего лишь скользнул по моему рукаву, не задев кожи.

В следующее мгновение сабля уже была у меня в руке, а вокруг разворачивалось то, что можно было бы назвать боем, если бы не одна деталь: происходило это почти в полной тишине.

Ни криков, ни ругани, ни привычного гвалта, каким обычно сопровождается уличная драка. Шестеро нападающих, кем бы они ни были, — двигались молча, слаженно, только сталь звенела о сталь да глухо стучали подошвы по мостовой.

Люди, вышедшие на это дело, явно не хотели, чтобы город проснулся раньше времени.

Улица оказалась узкой, и это, пожалуй, было единственное, что играло нам на руку, — толком развернуться и окружить нас всей толпой разом нападавшие не могли, приходилось лезть по двое-по трое, стесняя друг друга. Я успел заметить, как один из них, обходя товарища, поскользнулся на мокрой брусчатке и на долю секунды потерял равновесие — и этой доли секунды Сабурову хватило с избытком.

Сабуров рубился рядом со мной — кавалерийским палашом, тяжёлым, безжалостным, и замешкавшийся противник поплатился за это рукой: клинок Сабурова прошёл наискось, и отсечённая кисть с зажатым в ней ножом отлетела в сторону. Мужик взвыл — коротко, на одной ноте, — но крик оборвался мгновенно, потому что следующий удар пришёлся ему точно в шею.

Я не успел толком осмыслить увиденное — на меня уже наседал второй, невысокий, жилистый, работающий коротким клинком с резкой, экономной точностью, что выдаёт человека, для которого это далеко не первое подобное дело.

Я парировал, отступил на полшага, снова парировал — и в короткой паузе между ударами всадил саблю ему под рёбра, провернул и выдернул, оставляя нападающего оседать на брусчатку.

Развернуться к следующему я успел ровно настолько, чтобы уйти от бокового удара, — и, уходя, левой рукой выдернул из сапога мизерикордию.

Обманное движение — я чуть подался вправо, будто открываясь для новой атаки — и в тот момент, когда противник среагировал на финт и метнулся вперед, узкий клинок мизерикордии коротко и точно вошёл ему в кадык. Он захрипел, схватился за горло обеими руками и повалился набок.

Сабуров тем временем расправлялся с четвёртым — палаш мелькнул, звякнул о чужой клинок, отбил его в сторону, и следующий удар довершил дело, уложив нападавшего на землю рядом с прочими.

Пятый оказался громилой — на голову выше остальных, с палицей вместо сабли, и когда он размахнулся, метя мне в голову, я на одно короткое, паршивое, мгновение по-настоящему испугался — каким бы прекрасным фехтовальщиком ты ни был, когда над твоей головой нависает огромная дубина, первый порыв — сжаться в комок и прикрыть руками голову.

Понимая, что этот удар не сдержать, и громила попросту размозжит мне голову, я не стал полагаться на саблю. Рука метнулась к жилетному карману, а в следующий миг я разрядил оба ствола громиле в голову, почти в упор. Он дёрнулся, качнулся и рухнул навзничь, так и не успев довести замах до конца, а палица со стуком покатилась по брусчатке.

Последний — щуплый, невысокий, явно самый молодой из всей компании, — оценил обстановку одним быстрым взглядом и, не будучи, судя по всему, самоубийцей, развернулся и бросился бежать со всех ног, растворяясь в темноте переулка.

В этот момент из-за угла, тяжело дыша, вылетели двое — я узнал Фрола и ещё одного ватажника — оба взмокшие, с окровавленным оружием в руках.

— Долго! — рявкнул на них Сабуров, всё ещё держа палаш наготове и оглядывая улицу на предмет новых угроз. — Нас чуть не пришили тут, пока вы где-то шлялись!

— На нас самих напали, — выдохнул Фрол, тяжело дыша. — Прикончили троих. Едва отбились.

Сабуров нахмурился, но спорить не стал — по одному виду обоих было ясно, что врать им не с чего.

— Проследи за тем, — он мотнул подбородком в сторону переулка, куда скрылся последний из нападавших. — Но тихо. Выясни, куда пойдёт. Глаз с него не спускай.

Фрол кивнул и тут же метнулся следом, растворяясь в темноте так неестественно бесшумно, что я чуть не присвистнул. Пожалуй, Сабуров знает о своём денщике куда больше, чем рассказывает. Второй ватажник молча последовал за Фролом.

Я перевёл дыхание, только теперь ощутив, как колотится сердце и как противно подрагивают пальцы, всё ещё сжимающие рукоять разряженного терцероля. Пять тел лежали на мостовой в самых разных позах, и тёмные пятна расползались под ними на мокром от вечерней росы камне, почти неразличимые в темноте.

— Какого чёрта происходит? — спросил я, оглядываясь на распростёртые на мостовой тела. — И откуда вообще взялся Фрол?

— Страховал нас, — коротко ответил Сабуров, уже опускаясь на корточки рядом с одним из убитых. — На всякий случай. Только видишь, как вышло… Быстро, гляжу, у здешнего исправника нервы сдали, раз уж он на такое решился.

— А ты уверен, что это его рук дело? — сомневался я.

— Сейчас посмотрим.

Он присел рядом с одним из убитых и принялся его обыскивать. Безуспешно. Тогда, нахмурившись, Сабуров рванул ворот рубахи на убитом — резко, без всякой деликатности, будто перед ним лежал не человек, а туша на разделочном столе, — и вполголоса выругался так, что я невольно вздрогнул.

— Что там? — спросил я, подходя ближе.

— Погоди, — бросил он, не оборачиваясь, и передвинулся к следующему телу, повторяя ту же операцию.

Ругань повторилась — та же самая, слово в слово, будто у Сабурова закончился запас других выражений на такой случай. Я заглянул ему через плечо и увидел то, что его так возбудило: на шее второго убитого висел крест. Не грубая и дешёвая поделка, какую носят крестьяне и мелкий люд, а серебряный, тонкой работы, явно недешёвый. И точно такой