Иван Великий - Михаил Шерр

Пленного вытащили наверх, поставили на ноги и держали за локти с двух сторон. Одет он был не богаче прочих. Панцирь хороший, но без золочения, кафтан тёмный, ни знака, ни бунчука, ни личины. Лет ему было под тридцать. Лицо в крови от правой брови и вниз, потому что он ободрал его об осыпь. Он молчал и смотрел мимо.

Якуб подъехал через минуту и слез с коня, медленно подошел, посмотрел на пленного и не сказал ничего сразу. Потом сказал одно слово по-своему, и пленный поднял глаза. И только после этого царевич повернулся к Великому Князю.

— Он, — сказал Якуб.

— Точно?

— Я его видел четыре раза. Первый раз ему было десять лет.

Якуб вынул саблю. Он сделал это спокойно, не быстро, и шагнул вперёд, и холопы, державшие пленного за локти, посмотрели на Ивана, а не на Якуба.

— Царевич, — сказал Иван и Якуб остановился.

— Он моего отца дом жёг, — сказал Якуб. — Не отец его. Он сам. Ему было восемнадцать.

— Знаю.

— Ты не можешь знать, — выкрикнул царевич.

Они несколько минут молча стояли друг против друга. Иван потом рассказывал про эту минуту дважды и оба раза коротко, и ни разу не сказал, что именно он в ту минуту подумал.

— Он мне нужен живой, — сказал Иван.

— На что?

— Ещё не знаю.

Якуб посмотрел на него, потом на пленного, потом опять на него, затем убрал саблю и отошёл шагов на пять, и стоял там спиной, пока пленного вязали как следует и сажали на землю.

* * *

Что было дальше я помнил плохо и какими-то кусками.

Помню, что сел на землю рядом с Мазовшей, шагах в пяти, и что мне это тогда показалось совершенно естественным.

Кто-то снял с меня шелом. Сам я его снять не мог: пальцы в наручах не гнулись, и не гнулись они ещё часа два. Под кафтаном всё было мокрое до сапог, и в правом сапоге стояла окская вода, набравшаяся, когда я слезал на осыпи.

Остатки стрелы в щите так и торчали. Она торчала там с десяти часов, и я её не трогал, и вечером щит принесли ко мне в шатёр вместе с этими торчашими остатками.

Потом принесли пить, и я выпил, кажется, целую флягу.

А затем я попытался считать считать и понял, что не могу. Числа в голове были, все до одного, восемь зарубок Ивашки Мешка и всё, что я прибавлял к ним до полудня. А складывать их я не мог часа полтора, а затем не мог до вечера выполнить элементарного умножения, и это меня напугало сильнее всего остального за день.

Ортемий Голова стоял надо мной со стягом и не садился. Ему велели поставить древко и отдохнуть, но он не поставил, потому что ему никто не велел этого именно теми словами, какими велели держать.

Юрий приехал в четвёртом часу и слез с коня шагов за двадцать. Он подошёл, посмотрел на меня сверху и ничего не спросил. Стоял и смотрел, и я видел, что он всю дорогу от Прудища ехал и думал, что сказать, и все слова у него по дороге кончились.

— Двадцать одна минута, — сказал он наконец.

— Что?

— От дыма. Я считал.

— Хорошо, — сказал я.

Он сел рядом на землю, прямо в тегиляе, и мы просидели так довольно долго.

К вечеру стало видно, что делается на той стороне. Там в итоге осталось от силы тысяча, и это была та часть орды, которая смотрела и не могла помочь. Драться им было не с кем, наши сотни реку переходить не стали. Уходить назад в степь надо было немедленно, потому что кормиться на пустом берегу нечем, так как обоз был почти пустой из расчета на богатую добычу. А самое главное теперь на нашей стороне всё: и одержанная победа, подорвавшая их боевой дух, и численное превосходство. А самое главное, впервые за долгие годы после Куликовской битвы русские победили татар в полевом сражении.

Уходить они стали сразу же как мы взяли Мазовшу и не все вместе, а кусками. Беки и эмиры, оставшийся на том берегу уводил своих и уходили они, бросая свой небогатый кош и часть сменных заводных лошадей.

Но кроме этих татар были и другие: те, чьи предводители остались или в воде, или полегли на нашем берегу. И это просто начали разбегаться, бросая почти всё.

Заводных при орде было по два, а у некоторых и по три на человека, и часть из них остались на том берегу. Табун этот стоял на лугу выше перелаза, никем не гонимый, и стоял всю ночь. Утром за него взялись люди Касима.

Царевич простоял за рекой по моей просьбе почти двое суток. Всё это время его сотни ловили ордынских сторожей и разведчиков, ни один из которых не вернулся назад к Орде. Затем они ловили и вязали тех, кто просто разбегался в разные стороны. Порученное было исполнено полностью и без единой оговорки. Теперь он был на том берегу с тремя сотнями, а перед ним стоял табун.

Я смотрел на это с нашей стороны, с гребня.

Гонят коней не как скот. Скот гонят кругом, а табун сбивают в ядро и потом ведут вожаком, и делают это шагом, и по-другому нельзя. Касимовы люди шли широко, разомкнутой цепью, и на табун, который намного больше пары тысяч головен голов их было триста, и они без труда справлялись.

Гридя Сухой стоял рядом и считал вслух.

— Тыща, — сказал он и повторил. — Тыща, а может полторы.

— Больше, — я показал на лошадей понуро стоящих в воде и тех, что уже переловили на нашем берегу.

— Государь, а сколько же это будет?

Я тогда прикинул и сказал, что тысячи три, он не поверил и переспросил. Столько коней Москва не покупала за пять лет.

А на нашем берегу в это время работали с пленными. Их выводили из воды и с осыпи до самой темноты и сажали на землю рядами, по десять. Руки вязали за спину, одной верёвкой на десяток. Верёвки взяли ихние же: их татары запасли с избытком, почти у каждого пленного была своя веревка. Но теперь они использовались для другого.

Посадили их лицом к реке