Иван Великий - Михаил Шерр

Якуб стоял со мной с рассвета. Он привёл своих сорок человек и поставил их справа, отдельным клином, и клин этот держался особняком и не мешался с русскими. Знамени у него не было. Был бунчук, и бунчук он поднял сам, и поднял высоко.

— Смотрят? — спросил я.

— Смотрят, — сказал Якуб.

Он говорил по-русски хорошо, лучше брата, почти без остановок.

— Он меня видит?

— Он давно тебя видит, Иван Васильевич. Он и меня видит.

Он смотрел на тот берег и щурился.

— Плохо ему, — сказал он потом.

— Отчего?

— Он думал, тут никого. Три дня сторожи не шли назад, беги ему говорили, что берег пуст. Он им сказал: пуст. Теперь берег не пуст, и все на него глядят.

— Так он может стать и не лезть.

— Не станет, — сказал Якуб. — Он уже в воде. Тот, кто раз влез, назад не выйдет. Люди у него чужие, скажут: испугался мальчишки.

Он повернулся ко мне.

— Ты его не жалей. Он бы тебя не пожалел.

— Я и не жалею.

Часам к одиннадцати стало худо не от них, а от жары.

Солнце вышло высоко, ветра не было, и в стёганом кафтане под панцирем я варился заживо. Пить давали по глотку, из фляг, и держали флягу, пока пьёшь, потому что руки в наручах ко рту не идут как следует.

Кони стояли мокрые. Двоих отвели, потому что стали шататься. А внизу, под нами, шла переправа, и шла она ровно и буднично. Люди вылезали из воды, отряхивались, вели коней в поводу, лезли на осыпь. Кто-то наверху разулся и выливал воду из сапога. Кто-то ругался на своего коня. Никто на нас не смотрел, кроме тех, кому было велено.

Вот тогда меня и взяло. Их было уже много, не меньше полтора тысяч наверху, и с каждой четвертью часа прибавлялось. Юрий сидел за перелеском в четырёх верстах и не знал ничего. Басёнок сидел в середине и не знал ничего. Дым им подать мог только я.

И всякую минуту у меня в голове стояло: подай сейчас.

Считать это было легко. Полторы тысячи тоже хорошая цифра. Ударить сейчас, когда они ещё не собрались и сидят на осыпи, и их можно спихнуть в воду прямо теперь.

И всякий раз я отвечал себе одно и то же. Полторы тысячи спихнёшь, а две с половиной останутся на том берегу целые. Он их уведёт вниз по реке и встанет через день у другого перелаза. Полков у меня к тому дню не будет. Корма было на четыре дня, и три уже вышли.

Дело надо доделать один раз.

Я это знал головой и поэтому стоял я на поле и смотрел, как их становится больше, и мне надо было эту правоту держать ещё час.

Тимоха и Первушка сидели за третьим рубежом, у сложенного костра. Костёр был сложен с вечера: сухой хворост снизу, сырая трава и мокрый мох сверху. Рядом стояло ведро воды на всякий случай. Всё это укрыли рогожей от росы. От такого костра дым идёт белый и столбом, и виден за пять вёрст, если нет ветра.

Ветра сегодня не было.

Я подъехал к ним один раз, часов около одиннадцати, и спросил ни о чём. Спросил, сухо ли под рогожей.

— Сухо, государь.

— Огонь?

Тимоха показал горшок с углями. Я постоял и поехал назад, и мне стало легче, а легче тут было не от углей.

В начале двенадцатого зарубок стало восемь по двести пятьдесят. Две тысячи.

Я пересчитал заново, от ветлы, и получил то же самое с малой разницей. Разница шла в мою пользу: скорее чуть больше, чем чуть меньше.

Оставалось одно, последнее, и оно было не про счёт. Мне нужен была не орда на нашем берегу. Мне нужен был он сам.

Пока Мазовша на том берегу, он уведёт, кого сумеет, и соберёт назавтра. Когда он будет на этом, уводить будет некому и некуда.

И вот тут я стоял и смотрел на бунчук над кучей заводных коней, и бунчук стоял на месте. Он стоял на месте с рассвета.

Я успел передумать три вещи подряд, и все три были нехороши. Что он осторожнее, чем я думал и полезет последним, когда всё будет кончено. Что Якуб про него ошибся, а я поверил Якубу, потому что мне было удобно.

В четверть двенадцатого бунчук тронулся. Он пошёл вниз, к воде, и тесная группа пошла с ним, и группа эта была уже не полтора десятка, а сотни полторы. Я видел, как перед ними расчистили выход и как остальные приняли в стороны.

— Идёт, — сказал Якуб.

— Вижу.

Они вошли в воду. Он шёл не первым и не последним, а в середине этих полутора сотен, и разглядеть его нельзя было никак. И не надо было.

Я смотрел, как они дошли до мели, и как на мели стали, и как пошли дальше, и вода была им по стремя.

Я развернул коня.

— Тимоха!

Он уже стоял на ногах, с горшком в руках.

— Пали.

Дальше всё пошло быстро, а мне досталось стоять и глядеть, потому что делать было больше нечего.

Рогожу сдёрнули. Угли пошли под хворост. Хворост взялся сразу, сухой с вечера, и с полминуты дыма не было вовсе, и эти полминуты были длинные.

Потом Первушка кинул сверху мокрый мох. Дым пошёл белый и пошёл столбом, потому что ветра не было. Он поднялся выше ветлы, выше гребня, и стал виден отовсюду.

Внизу на осыпи его тоже увидели. Я видел, как задирались лица. Понять они ничего не могли. Дым на берегу в такой день значит одно из двадцати, и разбираться в этом им было некогда.

— Прокша! — крикнул Руно вниз, в куст, хотя команду Прокша знал и без крика.

Он и не ждал крика. Тюфяки ударили все четыре разом, снизу вбок, вдоль осыпи, с двадцати сажен.

Звука я в первую секунду не услышал. Я увидел, как из-под дёрна повалило белым, длинной полосой. Передние на осыпи легли все сразу, ряда три, вместе с конями. Будто их подрубили под колено.

Звук пришёл после, и был он не как выстрел,