Иван Великий - Михаил Шерр

назад. На западе, говорили, есть литвины. Где они и сколько до них, он этого не знал. На севере урусы. Про них он знал только, что их зовут урусы, что они данники и что к ним ходят за полоном.

Некуда было идти. Не «трудно», а именно некуда, и это выяснилось за один вечер сидения на бугре.

Он вернулся к утру. Его хватились, но наказывать всерьёз не стали: Хафиз сказал, что писарь у него один и что спина ему нужна прямая, а не в струпьях. Дали десять палок для порядка.

Тогда Абдулла и понял до конца, отчего у него целые руки. Его берегли. Не жалели, а берегли, как берегут хороший котёл, из которого едят.

После этого он больше не бегал. К седьмому году говорил по-татарски лучше, чем некоторые в стане.

Абдулла знал в ставке всех. Знал, что к Кутлубуге надо подходить утром и никогда после полудня. Что Хафиз глух на левое ухо и злится, когда переспрашивают, поэтому заходить к нему следует справа. Что у молодого бека Тимера долги и что при нём не говорят про коней. Знал, у кого можно выпросить лишнюю лепёшку, и знал, что просить надо не за так, а за письмо домой.

Своего имени он семь лет не слышал вслух. Его звали Кагазчи, что значит бумажник. Кличку дали в первый год, когда он ещё рассказывал про своё ремесло, и она к нему прилипла. Бумаги он за все эти годы не сделал ни листа.

Один раз, на третьем году, он всё-таки попробовал.

Набрал тряпья из выброшенного, вымочил в бочонке за кибитками, истолок камнем. Формы у него не было, и он натянул на рамку конский волос. Получилось четыре листа, кривых, с дырами, серее того, что продавали в Хаджи-Тархане.

Их нашли и отнесли Хафизу. Хафиз посмотрел, помял лист в пальцах и велел выбросить бочонок, потому что от него шёл дух. Про листы он ничего не сказал. После этого Абдулла больше не пробовал.

Русских слов он знал десятка три, и все от толмача.

Толмача звали Оксён. Он был из-под Одоева, взят мальчишкой, сидел в улусе двадцать второй год. Имел жену из татарок и четверых детей. По-русски говорил медленнее, чем по-татарски, и, подбирая слово, шевелил губами. Домой он не хотел. Он однажды сказал, что дома у него никого не осталось, а тут двор и лошади, и сказал это спокойно.

Вечерами у костров рассказывали про Москву.

Ходили туда шесть лет назад, и половина стана там была. Рассказ Абдулла слышал раз сто. Пришли под самый город, пожгли всё, что стояло за стенами, стояли у стен, а те заперлись и не вышли. Ни в поле не встретили, ни следом не пошли. Так и утёрлись.

Из этого выводили, что урусы воевать не умеют вовсе. Что у них много всего и мало смелости. Что сидеть за стеной это не война, а сидение, и что оттого к ним и ходят.

Абдулла повторял это про себя, когда бывало тревожно. Чужие слова годились для успокоения не хуже своих.

Одно он всё же заметил, и заметил потому, что слушал сто раз, а не один. Рассказ год от года рос. В первые годы говорили, что пожгли посад. Потом стали говорить, что жгли под самыми стенами. К нынешнему году выходило, что город чуть не взяли и не взяли только оттого, что царевич не захотел.

Он это заметил и никому не сказал. Говорить такое в коше было незачем и опасно.

Про самих урусов, помимо войны, он думал редко и без злобы.

Земля их лежала за рекой, и он видел её издали второй день. Лес, лес и лес. Он вырос там, где город старше всякой памяти. Вода там идёт по улицам в выложенных руслах. Изразец на стене медресе такой, что его видно за версту. А тут всё было из дерева и войлока. Даже то, что называлось у них городом, было, говорили, рублено из брёвен.

Окраина мира без ремесла. Он так и думал, спокойно, как думают о погоде.

Дозорные, ушедшие за реку, не вернулись третий день. Первых отправили ночью, шестерых. Потом ещё десяток. Потом двоих из тех, что ходили сюда прошлым летом и знали броды. Никто не вернулся.

В ставке третий вечер кричали. Абдулла сидел под пологом с чернильницей, потому что мог понадобиться, и слышал кусками.

Кутлубуга говорил, что берег пуст, и что оттого некого встретить и не с кем сойтись. Тимер отвечал, что пустой берег так не бывает. Хафиз сказал, что урусы отошли к городу, как отходили всегда, и что сидят там за стенами и ждут. Кутлубуга это подхватил. А царевич молчал.

У Абдуллы в голове услышанное сложилось как он себе это и представлял. Отошли, заперлись в своем деревянном городе и сидят. Всё складывалось именно так, как он слышал у костров седьмой год. Про дозорных он подумал, что в лесу заблудиться легче, чем в степи.

Оксён в тот вечер сидел у обозного костра и точил нож. Абдулла сел рядом.

— Много народу набрали, — сказал Абдулла по-татарски.

Оксён потрогал лезвие большим пальцем.

— Верёвок много, — сказал он.

— Ты считал?

— Я и без этого вижу.

ТОлмач ещё поточил и добавил, что вязать будут в двух местах: у брода и на дневке. На дневке всегда путаница, потому что учёт ведут разные люди.

Абдулла спросил, бывал ли он в тех местах. Оксён ответил, что его самого взяли не тут, а ниже. Что шёл он тогда девять дней и на девятый уже не помнил, откуда идёт. Сказал это ровно, как говорят о давней работе. Потом свернул нож в тряпицу и пошёл спать.

Верёвок в тот вечер добавили ещё. Абдулла их не считал, потому что не велели. Ночью он вышел из-под полога и спустился к воде.

Река стояла низко, к концу лета. Вода шла ровно, без бурунов, и была чистая на просвет, до дна. Он опустил руку и подержал. Такой воды на промывку не нашлось бы и в Герате. Тут не надо ни отстойника, ни ямы. Черпай и работай. Мысль пришла сама, впервые за много лет, и Абдулла сначала не понял, откуда она. Потом понял и разозлился, выпрямился, обтёр руку о полу и пошёл наверх, к телегам.

Пошли перед рассветом, в темноте.

Первыми ушли сотни без обоза. Абдулла слышал, как они входят в воду: сначала плеск вразнобой, потом ровный