Иван Великий - Михаил Шерр

Он это понял в тот же день и мучился этим все шесть дней, пока я шёл.

Мы обнялись, и он сказал:

— Долго ты.

— Быстрее не вышло.

— У меня стоят полторы тысячи, — сказал он. — Я их сам смотрел. Все конны и оружны, ни одного пешего.

Он сказал это в первые же полминуты, и было видно что всю дорогу вёз эту фразу в себе.

— Хорошо, — сказал я. — Мне ровно столько и надо.

Мы пошли шагом, стремя в стремя, и я стал рассказывать, а он слушал и не перебивал.

Он не спорил ни разу. Ни про перелаз, ни про перелески, ни про стяг. Про стяг он только посмотрел на меня сбоку и промолчал, и я не понял, что это значило.

В городе нас ждали. Воевода коломенский выставил корм на всю рать. Первое место за шесть дней, где мы кормились не из своего обоза.

Ховринских подвод к тому вечеру оставалось на полтора дня. Я про это думал весь ужин.

Сидели недолго. Я велел никого не поить, и меня послушались, хотя обычай был другой.

Юрьевых воевод я осмотрел сам. Их было двое: старик Дмитрок Кувшин, который сидел на Коломне ещё при деде, и молодой Ондрей Хабар, приставленный к брату из московских. Оба, покуда я говорил, глядели не на меня, а на Юрия, и это было правильно, и мне это понравилось.

— Правое крыло твоё, — сказал я.

Он сперва не поверил.

— Моё?

— Твоё. Пятьсот сабель, встанешь у Прудища, за перелеском, и будешь стоять там столько, сколько надо.

Он покраснел так, что это было видно в сумерках.

— А Басёнок? — спросил он.

— Басёнок в середине. Середина решает.

— А левое?

— Пёстрый.

Он посчитал в уме и посчитал верно.

— А ты, стало быть, нигде.

— Я у брода.

— С кем?

— С малой сотней.

Юрий остановил коня.

Он стоял и смотрел на меня, и я видел, как он складывает одно с другим и как у него сходится.

— Так они на тебя пойдут, — сказал он.

— На то и рассчитано.

— А мы в четырёх верстах.

— В четырёх.

Он тронул коня и поехал молча, и молчал долго, дольше, чем я ждал.

— Юрий, — сказал я. — Теперь слушай главное, и другого главного у тебя не будет.

— Слушаю.

— Ты выйдешь по дыму. Не раньше. Ты будешь стоять и слышать, как за перелеском дерутся, и не выйдешь, даже когда будешь видеть что дело идёт худо. Пока нет дыма, тебя на свете нет.

— Понял, — сказал он сразу.

Слишком сразу.

— Повтори.

— По дыму, — сказал он. — Не раньше. Чего тут повторять, брат, я не дитя.

И вот тут я понял, что он не понял.

Он думал, что я боюсь, как бы он не проспал. Он не думал о другом. Стоять и слушать, как в четырёх верстах убивают твоего брата, это работа которая тяжелее всякой сшибки. И делать её надо не четверть часа, а сколько придётся.

Я хотел сказать это словами и не стал. Такие вещи словами не передаются.

К реке мы вышли уже в темноте. Ока лежала внизу широкая и тихая, вода стояла низко, и на том берегу, и далеко, горели два костра и они были не наши.

Я слез с коня и какое-то время стоял глядя на темноту за рекой.

Через два дня всё, что мы придумали у костра за Мячковом, будет решать вот эта вода, и решит она это часа за четыре. А пока она просто текла, как текла тут до нас и как будет течь после, и ей до нас не было никакого дела.

Глава 16

Верёвки считал Абдулла, потому что в ставке считать было больше некому.

Их принесли с вечера, связками по десять, и свалили у крайней телеги. Он обошёл кучу и сосчитал связки. Вышло сто сорок. Ночью привезли ещё, и утром он пересчитал заново. Двести две.

Число он записал на обрезке и отнёс беку Кутлубуге. Бек посмотрел на обрезок, хотя читать не умел, и кивнул.

Верёвка в походе идёт на одно дело. Ею вяжут людей: руки за спину, потом всех вместе за общий конец, чтобы гнать не поодиночке. На десятерых уходит две. Значит, взяли на тысячу рук, и это только готовое, привезённое из дому. Остальное при необходимости нарежут на месте, из чего придётся.

Котлов взяли сорок два. Корму на двенадцать дней, считая с нынешнего.

Сколько при царевиче людей, Абдулла не знал. Этого не знал никто, кроме самого царевича и, может быть, двух его беков. В коше (кош — обоз и стан при войске) считали лошадей по своим сотням, а сотни между собой не сходились. Он однажды попробовал сложить и бросил: получалось то мало, то много вдвое.

Абдулла был писарь.

При ставке держали муллу, старого хорезмийца по имени Хафиз, и при мулле одного грамотного. Мулла удостоверял, что царевич есть царевич, сын Сеид-Ахмета, внук хана. Отца царевича не было в живых. Его взяли литвины и увезли к себе в Ковно, и он там умер, и улус после того рассыпался наполовину. Оставшаяся половина кочевала между Днепром и Волгой и жила ярлыками, поминками и набегом.

Ярлыки и письма писал Абдулла.

Бумагу для этого возили из Каффы, генуэзскую, тонкую, с водяным знаком в виде трёх гор. Стоила она дорого, лежала в кожаном мешке под головой у Хафиза, и выдавали её по листу. За каждый испорченный лист били и очень сильно.

Абдулла умел делать бумагу, но за последние семь лет его об этом не спросили ни разу.

Накануне выхода Хафиз позвал его и велел писать письмо.

Писали пану в Литву, имени которого Абдулла не разобрал, потому что Хафиз произносил его по-своему и всякий раз иначе. Смысл был простой. Царевич напоминал, что отец его умер у литвинов и что за отца никто ничего не дал. Что улус стоит там, где стоял, и смотрит пока на восток и на север, и что зимовать в этом году будет тяжело.

Про поход в письме не было ни слова. Абдулла спросил, писать ли, и Хафиз посмотрел на него так, что он больше не спрашивал.

Лист выдали один. Абдулла разложил его на