Иван Великий - Михаил Шерр

доске, придавил камнем и подточил тростник. Чернила были свои, из орешка и купороса, он их варил сам и делал это хорошо. Бумага была каффинская, тонкая, и он писал медленно, чтобы не порвать её на нажиме.

Дописав, он подержал лист на весу и посмотрел на просвет. Три горы в водяном знаке. Бумага была неплохая, но проклеена жадно, и на обороте под буквами проступала тень. Свою он делал лучше, но об этом он никому не говорил.

Мастерская стояла за городской стеной, у арыка, потому что бумага делается из воды прежде, чем из чего-нибудь ещё.

Тряпьё скупали по дворам, лён и конопляное, старое, и чем ветше тем лучше. Его мочили в ямах, пока не пойдёт дух, потом толкли. Толчея работала от колеса, колесо от арыка, и стучало оно в мастерской с рассвета до темна, так что ученики первый месяц не спали.

Из толчёного получалась каша. Кашу разводили в чане, и мастер брал форму. Форма была тростниковая, гибкая, сплетённая волосом. Он опускал её в чан, вынимал, встряхивал в две стороны и снимал лист на войлок. Листы клали стопой, отжимали, потом разносили по стене сушить.

Сухую бумагу проклеивали пшеничным крахмалом и лощили раковиной, пока не начинала блестеть. Хорошая бумага звенит, когда её встряхнёшь, и не пропускает чернил на другую сторону. Плохая пьёт чернила, как войлок.

Абдулла растирал тряпьё третий год и уже трогал форму, когда мастеру дали большой заказ.

Заказ шёл от двора. В Самарканде тогда правил государь Улуг-бек, внук Тимура, и правил долго, годов сорок. Он поставил на площади медресе, а за городом башню, чтобы смотреть на звёзды. В башне сидели счётчики и переписчики, и туда шла бумага, и лучшую в городе делал мастер, у которого Абдулла растирал тряпьё.

Потом сын государя пошёл на отца войной и разбил его в поле. Отца отпустили будто бы на богомолье, а на дороге ему отрубили голову. Сына убили через полгода, и голову его выставили на отцовском медресе. После этого город три раза переходил из рук в руки за два года.

Абдулле было семнадцать, и ко всему этому он не имел никакого отношения.

Мастерскую взяли на второй год, зимой. Взяли не воины, а свои же, городские, потому что власти в городе в ту неделю не было вовсе. Мастера убили в воротах. Форму, ту самую тростниковую, порвали и бросили в арык. Абдуллу и ещё двоих связали и вывели на торг через три дня, вместе с двумя ослами и медной посудой.

Купец, который его брал, попробовал ему руки и посмотрел зубы. Спросил через сторожа, умеет ли писать. Абдулла сказал, что умеет.

Имя его значит «раб Божий». Он подумал об этом, стоя на торгу, и больше никогда об этом не думал.

Его продавали четыре раза, и всякий раз дороже.

Сначала на север, в Хорезм, потому что оттуда шли караваны и там был спрос. В Ургенче он просидел зиму в яме с восемью другими и выучил первые двадцать слов по-татарски, и все про еду.

Весной его взял караван на Волгу. Шли сорок дней, через сухое место, где воду выдавали скупо и где двое из полона остались лежать. Абдулле воду давали наравне со всеми, потому что он числился в списке отдельно и с ценой.

Хаджи-Тархан стоял в низовье, где река расходится на протоки. Там торг был больше самаркандского, и людей на нём продавали больше, чем вместе всего остального.

Его держали на торгу девять дней, и все девять он простоял в одном ряду.

Через проход торговали бумагой. Продавец был армянин из Каффы и он раскладывал листы на доске, придавив по углам камешками, чтобы не унесло. Люди подходили, брали лист, смотрели на просвет и щупали край. Абдулла смотрел на это с утра до вечера, потому что смотреть было больше не на что.

Бумага была плохая. Толстая, серая, с волокном в теле и с криво снятым краем. За неё просили столько же, сколько за него самого.

На четвёртый день он попробовал сказать об этом сторожу. Сторож не понял ни слова и толкнул его обратно в ряд. Купил его человек от улуса и повёз вверх, в степь.

За все четыре раза его ни разу не купили как бумажника. Про бумагу спрашивали только в первый раз, в Самарканде, да и то мимоходом. Покупали грамотного. Грамотный нужен всякому, кто ведёт хоть какие дела, и стоит он вчетверо против пастуха, а ест столько же.

Ремесло его лежало без применения седьмой год. Руки помнили, как встряхивается форма, а показать это было некому и незачем.

Он бежал на первом году, в конце лета. Готовился месяц. Стащил нож, стоптанные сапоги и мешочек проса, спрятал всё в бурьяне за коновязью. Просо носил по горсти, из того, что выдавали ему самому, и оттого месяц ходил голодный.

Ушёл ночью, когда в стане пили кумыс по случаю чьей-то свадьбы. Шёл на юг, потому что юг это дом. Первую ночь и день шёл хорошо, вёрст тридцать. Вторую ночь спал в овраге. На третий день у него кончилась вода, и он вышел к колодцу, потому что колодцы в степи все на виду и обойти их нельзя.

У колодца стояли пастухи. Они его даже не били. Один связал ему руки поясом, второй сходил за лошадью, и повезли обратно, разговаривая между собой о своём. Абдулла тогда ещё не понимал по-татарски настолько, чтобы разобрать разговор. Понял он другое, и это оказалось важнее слов.

Беглого возвращают все. Не потому, что злы, и не потому, что любят царевича. За возвращённого дают вознаграждение, а за укрытого спрашивают. Степь для беглого — это не пустое место, где можно спрятаться. Степь вся расписана по людям, и всякий встречный уже знает, что с тобой делать.

Били его в стане, при народе, палками по спине и по ногам. Кутлубуга смотрел и в одном месте сказал: рук не трогай. Тот, кто бил, кивнул и стал бить ниже.

Абдулла лежал потом четыре дня и думал не про боль. Он думал про эти два слова.

Второй раз он ушёл через год, весной. Ушёл он налегке и без плана, просто потому, что стало невмоготу. К вечеру второго дня сел на бугре и стал считать.

До Самарканда три тысячи вёрст. Идти надо через сухое место, где он умрёт на четвёртый день. Обойти его можно по воде, но вода это караван, а караван его выдаст