Иван Великий - Михаил Шерр

Он сказал сам, и это было лучше, чем если бы сказал я.

Оставалось объяснить пустой берег.

— На берегу должно быть видно, что рать ушла, — сказал я. — Мы к Коломне и идём. Юрий там, соединяться нам с ним всё равно надо. Пыль по нашей стороне будет настоящая, и обоз пойдёт настоящий. С того берега это увидят. А после разойдёмся ночью.

— И выйдет, что мальчишку у брода оставили, а большие люди ушли к городу, — сказал Кошкин.

— Так и выйдет.

— Оно и правда наполовину, — сказал Пёстрый негромко.

Я сделал вид, что не слышал. Оставалось последнее, и оно было самое трудное.

— Он перед тем, как лезть, пошлёт разъезды. Вверх и вниз по нашему берегу, за реку, посмотреть, что там. Полки в четырёх верстах найдёт всякий, кто туда доедет.

— Найдёт, — сказал Басёнок.

— Значит, назад не должен уйти ни один.

Я повернулся к Касиму. Толмач его сидел рядом и говорил ему в ухо весь вечер, тихо и без остановки.

— Царевич, — сказал я. — Прошу тебя. Двое суток за рекой и по нашему берегу, ты и брат твой. Ни один их сторож не должен вернуться. Ни один. Русские сотни туда не пойдут, там нужны твои.

Касым выслушал до конца и ответил не сразу. Он думал долго, дольше, чем было приятно сидеть, и смотрел не на меня, а на огонь. Я за это время успел подумать, что будет, если он откажет. Замысел мой рассыплется в этот же вечер, и придётся делать по-пёстрому, и это будет разумно.

— Пойду, — сказал он.

— Государь, — сказал Гридя. — А ежели он сотню пошлёт на самый брод? Пробную. Она полезет, поднимется, поглядит и назад.

— Ну?

— Пропустим — она поле увидит. Побьём — он поймёт, что там не пусто.

Я подумал и не нашёл ответа, потому что хорошего не было. Было два плохих, и который из них хуже, зависело от того, сколько их пойдёт и как они пойдут.

— Посмотрим, — сказал я.

Гридя кивнул. Ему это, кажется, даже понравилось.

— А ежели он встанет и не полезет? — сказал Басёнок. — Бегич на Воже стоял, сказывают, дён пять.

— Корма у нас на четыре дня, — сказал я.

— То-то и оно.

На этом я встал.

— Быть по сему.

Никто мне не поперечил, и никто не сказал, что дело доброе. Встали, поклонились и пошли к своим.

Так я в первый раз в жизни отдал приказ, которого не поддержал ни один человек.

Я лёг и не заснул, а стал разбирать по частям, как оно может не выйти, и вышло у меня девять мест.

Он может не полезть или не там. Он может послать пробную сотню, и её придётся или пропустить, или бить, и оба раза это плохо. Разъезды его могут уйти далеко, и тогда он увидит перелески. Полки могут выйти вразнобой. Дым может подняться рано, и тогда они придут на пустой берег. Дым может подняться поздно, и тогда подавать его будет некому. Тюфяки могут не доехать. Касим может не встать, где просят, потому что просят, а не велят.

Девять мест, и в каждом из них всё держалось на одном человеке, который может не успеть, не расслышать или испугаться.

А сверх того была вода, которой я не видел, и берег, который я видел один раз в жизни и лёжа.

Я лежал и думал, что человек, который придумал это на четвёртый день пути, ни одного из этих девяти мест не проверил своими глазами.

Они уходили в третьем часу ночи, чтобы к рассвету быть далеко. Я вышел их проводить. Касим уже сидел в седле и говорил со своими, а Якуб затягивал подпругу и делал это долго, дольше, чем нужно. Он явно ждал, что я подойду.

— Царевич.

— Слушаю, Иван Васильевич.

Я сказал это сразу, без захода, потому что заходов он не любил.

— Ты юрта хотел. Как у брата твоего, у Касима. Ты в Москве отцу моему и людям московским сказал, что просишь чести.

Он выпрямился и стоял.

— Будет тебе юрт, — сказал я. — Ежели Мазовшу побьём — будет. Город с волостями и корм, как у Касима.

Он молчал. Я знал цену тому, что говорю, и знал её до последней деньги.

Юрт даёт великий князь. Землю и корм отпускает казна. А княжеский казначей пять дней назад при полной палате сказал, что рать ходила на Вятку и пришла ни с чем. И что подвод он даёт шестьдесят, а не девяносто.

Я обещал то, чего у меня не было. Обещал за спиной отца, который жив, зряч головой, сидит на столе и таких вещей не забывает.

Я это понимал, стоя там, и всё равно сказал.

— Слово князя, — сказал я.

Он не поблагодарил, хотя получил ровно то, за чем пришёл в Кремль незваный, и получил на неделю раньше, чем мог рассчитывать, и такие вещи вслух не отмечают.

— Слышал, — сказал он.

Потом взял повод и спросил, глядя мимо меня:

— Брат мой знает?

— Нет.

— Не говори ему, — сказал Якуб и сел в седло.

Они выехали вдвоём, впереди своих, стремя в стремя, и разговаривали по дороге, и я слышал, как Касим что-то сказал и как Якуб коротко засмеялся.

Я стоял и смотрел им вслед, и мне было хорошо, потому что у меня теперь есть двое, на которых можно положиться.

К Коломне пришли назавтра к вечеру.

Юрий выехал встречать за две версты и выехал по всей форме: со своими детьми боярскими, с трубачами, в новом тегиляе и на белом коне. Он готовился, и это было видно за версту.

А как подъехал ближе, я увидел, что он всю дорогу боялся, что я не приду.

Ему шестнадцатый год. Он два месяца сидел на своей первой ставке и распоряжался людьми, которые вдвое его старше. И всё у него было хорошо, покуда за реку не пришла орда. Тогда он послал гонца и велел передать не государю великому князю, а мне, и в ту минуту он был не воевода, а мальчишка, который привык в