Иван Великий - Михаил Шерр

— А чего же не купил?

— Так купил бы, государь.

Он сказал это ровно, без жалобы, и стоял, и было понятно, что купить ему не на что.

Я велел дать ему коня из моих запасных. Мне после сказали, что так не делается: коня даёт тот, кому человек служит, а служит он по городу. Я сказал, что уже дал.

Голов таких по спискам у Бородатого набралось за день человек тридцать. Кто без коня, кто без брони, кто без обоих. Тридцать из полутора тысяч в сотнях считать смешно. А каждый из них станет в строй, и от него будет зависеть человек справа и слева.

Тюфяки выкатили на второй день.

Тюфяк это короткая толстая пушка, бьёт не ядром, а дробью, вблизи и по толпе. Против конницы это правильная вещь и, может быть, единственная правильная вещь, какая у нас есть.

Их выкатили из-под казённой стены, и я подошёл смотреть, и мне стало смешно и нехорошо разом.

Ствол лежит в колоде. Колода — это выдолбленное бревно, и ствол в нём сидит на клиньях, и всё это вместе весит столько, сколько весит бревно с железом. Колёс нет. Хода нет. Оси нет.

Стоит эта штука в надвратной башне и стоит там хорошо. Её туда втащили один раз, лет двадцать назад, и с тех пор она никуда не ездила.

— На чём повезём? — спросил я.

Мужик, который при них был, посмотрел на меня как на дитя.

— На подводе, государь. На чём же ещё.

Одна колода — одна подвода. Пять колод — пять подвод, и это подводы из тех шестидесяти. Ещё зелье (зелье — порох), дробь и те которые при этом ходят. Семь подвод из шестидесяти уходили на пять стволов, и уходили из-под хлеба.

А главное было даже не это.

Подвода едёт в обозе, который идёт шагом. Орда двигается вдвое быстрее. Когда мы придём к броду, тюфяки будут сзади, на дороге, и приедут через день после того, как всё кончится.

Я стоял и считал, и получалось у меня одно и то же.

Стволы надо не везти к месту. Стволы надо ставить на то, что едет само и на чём можно драться с ходу. То есть на возы.

Людей при наряде оказалось двое.

Одного звали Прокша, лет ему было под шестьдесят, и он был при пушечной казне с тех пор, как её здесь завели. Второй, помоложе, приходился ему то ли племянником, то ли просто прижился, и звали его Онтон.

Они вдвоём хранили, чинили, мешали зелье и знали, какая дробь к какому стволу. Кроме них, этого не знал никто.

Я сел с Прокшей на бревно и стал спрашивать.

— Зелья сколько есть?

— На эти пять хватит.

— На сколько выстрелов хватит?

Он подумал.

— Ну, по разу дать, да ещё по разу. А там глядеть.

— Сколько кладёшь на выстрел?

— Сколько положено, государь.

— А положено сколько?

Он посмотрел на меня терпеливо, как смотрят на человека, который спрашивает, сколько соли класть в щи.

— По руке, — сказал он. — Вот на эту, на Ворону, я кладу вот так, — он показал горстью. — А на надвратные меньше. Их разорвёт.

— А ежели тебя убьют?

— Онтон знает.

— А ежели вас обоих?

Прокша не обиделся и даже не удивился. Он подумал и сказал:

— Тогда никто не знает.

Он спросил, надолго ли берут, и просил, чтобы к Покрову отпустили: у него дом.

Я смотрел на этих двоих и понимал, что вот с них всё и начнётся. Изба, которую я на будущую зиму придумал ставить, будет держаться на Прокше и на его племяннике, потому что больше не на ком.

А ещё я решил, что будет первой бумагой для этой избы. Не чертёж и не роспись мастеров. Ответ на вопрос, сколько зелья, то есть пороха, класть. Записывать это будет некому, кроме нас, и людей на это тоже надо искать с осени.

Молебен служили утром, перед выходом, и служил митрополит.

Иона стар и уже сам служит редко, и то, что он вышел, значило многое. Он благословил отца, потом меня, потом воевод. Мимо него выйти на войну нельзя, и никто и не думал выходить мимо.

Он держал руку у меня на голове чуть дольше, чем нужно.

— С Богом, Иван Васильевич, — сказал он.

Позапрошлым утром мы с ним говорили про колокола и про медь, и разошлись не то чтобы мирно. Сейчас про это не было ни слова.

Вышли затемно, как всегда выходят.

Совсем недавно с этого же двора я выезжал в Тверь. Так же жгли лучину, так же ругались у поварни. Обоз так же увязали с вечера, сделали опять что не так и переделывали. Тогда везли сукно, серебро и меха, а сотня шла для чести.

Теперь было другое.

Стояли конные, много, темно, тесно и тихо. Стоял обоз, шестьдесят подвод, и семь из них с пушками, порохом и дробью. Стоял Басёнок, уже в седле, и разговаривал с Пёстрым вполголоса. Стояли мои трое, и Руно вертел головой, а Тучко и Кошкин сидели как каменные. Стоял Ощера у моего стремени, потому что ему там велено.

Отца вывели на крыльцо. Он ничего не сказал. Постоял, поднял руку и опустил. Мы тронулись, и на воротах я обернулся один раз.

С левой руки, чуть позади, шёл Якуб со своими. Его люди сидели в сёдлах иначе, чем мои, свободнее, и кони под ними были мельче, и было их четыре десятка.

Он поймал мой взгляд и наклонил голову. Я тогда решил, что он идёт со мной.

Глава 15

На третий день я подумал, что тюфяков у меня может и не быть.

Они конечно сейчас есть, и шли позади на пяти подводах, и с ними Прокша, Онтон и мужики, которых дал Челяднин. Только они уже не с нами.

Конные идут по семи вёрст в час и делают в день сорок. Подвода идёт по четыре и делает двадцать пять, а на подъёмах меньше. К вечеру второго дня они отстали на полперехода, к вечеру третьего уже на переход.

Я послал назад Руно посмотреть, и он вернулся уже в темноте.

— Идут, — сказал он.

— Как идут?

— Плохо идут, государь. У второй колоды ось хрустнула, они её вязали лыком