Иван Великий - Михаил Шерр

Люди, сидевшие в этой палате, все были тогда в городе или под городом. И вот им сказали, что этот человек снова идёт к Оке. А до этого его перенял на перелазе семнадцатилетний сопровитель, которого потом вынесли без памяти.

Первым заговорил Ховрин, и заговорил про деньги. Это правильно, деньги вперёд.

— Государь, рать нынешним летом на Вятку ходила и пришла ни с чем.

— Знаю, — сказал отец.

— Корм тот съеден. Подводы под вятское дело брали по московским станам, и станы теперь стоят пустыми. Хлеб новый ещё на полях. Сколько дашь дней, столько соберу, а больше не будет.

— Сколько соберёшь за два?

Ховрин подумал недолго. Он такие вещи держит в голове готовыми.

— Двор кормить могу неделю. Ежели с городовыми и с посошными, то четыре дня. Дальше кормиться на берегу, у своих.

— Кормиться на берегу, — повторил Оболенский. — На берегу и без нас голодно.

Василия Ивановича Оболенского за пятьдесят. Он брал Галич в пятидесятом, после чего Шемяка потерял удел. И в том же году он один из всех сидящих разбил татар в чистом поле, на Битюге. Не отбил от стены, не перенял на переправе, а разбил в поле. Конечно не один, а с княжеским воеводой Константином Александрович Беззубцевым, который скорее всего реально и командовал в том бою.

Но сейчас он был единственный в этой палате, кто имел право говорить то, что сказал.

— В поле со степью не становятся, государь, — сказал он. — Я становился. Мне повезло, и второй раз я на такое везение не пойду и другим не советую.

— Ты их побил, — сказал Басёнок от окна.

— Побил. И скажу тебе, Фёдор Васильевич, почему побил. Оттого что они нас не ждали. А кабы ждамши, я бы тебе сейчас этого не рассказывал.

Он повернулся к отцу.

— Города надо держать. Кашира, Коломна, Серпухов. За стены их не пустим, за стены они и не полезут, они стен давно не берут. Пожгут по волостям и уйдут. Полон, Бог даст, отобьём на возврате, а не отобьём, так выкупим. Выкупали и раньше.

— Дорого выкупали, — сказал Ховрин.

— Дешевле рати.

Вот тут мне стало нехорошо, и нехорошо по-особенному. Оболенский говорил наполовину моими словами. Всё, до чего я дошёл сам, что в поле степь боя не примет, что берут её на воде и на возврате, он знал не хуже меня. Он это знал руками, на Битюге.

И выводил из этого ровно обратное. Не пускать за стены, отпустить с полоном, выкупить своих.

Оболенский был прав почти во всём, кроме одного. Он считал этот набег как всякий другой. А этот был не всякий.

— Государь, — сказал я. — Дозволь.

Отец кивнул. Он всегда кивал вовремя, слепой или нет.

— Он не за полоном идёт, — сказал я.

— А за чем? — спросил Оболенский. — Они всё за полоном ходят, княже. Триста лет уж.

— Он ходил сюда сам. В июле. Не рать посылал, а сам был на перелазе, с сотней, — я говорил медленно, потому что надо было, чтобы услышали. — Отец его разбит, улусы рассеяны по степи, кормиться им негде. Он ездил по Орде и звал с собой. За полоном к нему пошли бы сотни. За полоном никто ордой не собирается.

— А за чем собираются? — сказал Ряполовский.

— За именем. Он царевич без юрта. Ему надо не пограбить, ему надо стать.

В палате помолчали.

— Складно сказано, — Оболенский усмехнулся. — А того, что складно, я, государь, боюсь больше всего.

Он не язвил. Он сказал это добродушно и устало, и от этого было хуже.

— Он к стенам придёт, — сказал Басёнок.

— Придёт, — согласился я.

— К Коломне придёт. Там младший твой сидит.

— А может, и не к Коломне, — сказал Ряполовский. — Он в июле у Колтова лазил. Кто лазил однова, тот туда и пойдёт.

Вот тут я и полез не в своё дело.

— Где ещё перелазы на том плече? — спросил я. — Между Каширой и Коломной. По именам.

Мне ответили, и отвечали пятеро, и вышло из этого вот что.

Ряполовский назвал три и оговорился, что четвёртый есть, но он его сам не видел, а слыхал. Басёнок назвал четыре, и два из них были не те, что у Ряполовского. Пёстрый сказал, что ниже Колтова в межень переходят где хотят, вода стоит по конское брюхо, и считать там нечего. Оболенский сказал, что в межень оно так. А нынче межень или нет, никто здесь не знает: дождей в августе было два, и оба на Москве, а не на Оке.

Челяднин молчал и слушал, и по лицу у него было видно, что он такие разговоры слышал и раньше.

— А записано это где? — спросил я.

Бородатый поднял голову от своей бумаги.

— Чего записано, княже?

— Броды. Перелазы. Который где, и какая на нём вода, и кто его стережёт.

— Нигде, — сказал он.

Он сказал это без всякого смущения, как говорят про очевидное. Записывают докончания, грамоты, отпуска, вклады. Броды никто не записывает, потому что броды знают люди, а люди на месте.

— В головах у воевод, — сказал Оболенский. — Где им ещё быть.

— А ежеле воеводу сменили?

— Он новому и скажет.

Я не стал спорить. Спорить тут было не о чем, потому что он был прав по своему веку, а я по своему.

Я запомнил это решил, что об этом надо будет снова говорить сразу же после этой войны. Дальше уже пошло не про то, воевать или не воевать. Пошло про то, кому идти.

Разложилось это быстро и просто.

Идти надо, потому что Юрий на береге. Идти сколько-то дней, потому что дальше нечем кормить. Идти конными и налегке, потому что пешие не поспеют.

А кому, мнение об этом в палате сложилось само собой, и складывалось оно мимо меня.

Басёнку. Он в пятьдесят первом отбивался от города против этого самого человека. Он единственный здесь Мазовшу видел живьём. У него в поле не было ни одной проигранной сшибки, и войско за ним пойдёт куда угодно.

Никто этого вслух не сказал, но все об этом подумали наверняка. Про меня было тоже