Иван Великий - Михаил Шерр

лет и не кончил ни одной своей войны. Шемяку он не победил, он его пережил. Новгород мирил трижды, и трижды через год всё начиналось сызнова. От Орды он откупается и будет откупаться. У него не было в жизни ни одной войны, которая кончилась бы, и слово «навсегда» он в этом доме слышит, я думаю, впервые.

А Смоленск и Киев он видел зрячим. Не сам, Смоленск окончательно стал литовским при Витовте еще до его рождения, а глазами людей, которые его помнили русским, а он их застал живыми. А Киева нет в составе Руси без малого двести лет.

— Батюшка, — сказал я. — Я о завтрашнем дне думаю.

— Знаю, — сказал отец. — Я, Иване, не о том думаю.

Он полностью повернулся ко мне.

— Я думаю: с кем ты это делать станешь.

— Люди будут.

— Люди, — он сказал это без насмешки, и оттого вышло тяжелее, чем с насмешкой. — Пушки у тебя будут, я верю. Ты их сделаешь. А бояре чьи?

Я не ответил.

— Вот и я не знаю, — сказал отец. — Ты подумай об этом, Иване. Ты про медь думал и про пошлину думал. А ты сначала про это подумай.

Он помолчал.

— Наряд трогать покуда не дам. Про избу твою подумаю, скажу после. А к митрополиту ступай сам, ныне же. В его обители не я хозяин.

К митрополиту Ионе я пошёл после обеда, пешком, через площадь.

Успенский собор стоял, как стоял. Первый раз я его увидел в июле, с седла, и первыми увидел подпорки. Бревенчатые упоры под южной стеной, поставленные не вчера и уже посеревшие. Собору сто тридцать лет с лишним, и он их отстоял, а дальше стоять не хотел.

Иона принял меня в сенях митрополичьего двора, у окна.

Ему за семьдесят. Девятый год он митрополит, и весь этот срок он митрополит, которого не ставил Царьград: его поставили здешние епископы, собором, сами. До него так ставили дважды, Илариона при Ярославе и Климента в усобицу, и оба раза не удержалось. После него так будет всегда, но он этого знать не может, а знает другое: что кафедру его в мире не признаёт никто, кроме этой земли.

Иона Московский. Умрёт в марте шестьдесят первого. Прославят через восемьдесят шесть лет после смерти, на соборе тысяча пятьсот сорок седьмого года, вместе с большим числом других. Мощи в Успенском, в приделе.

Память тут же мне всё это подсказала. Я подошёл под благословение. Он благословил меня и руку задержал, как задерживал в июле.

— Воротился, — сказал он. — Сказал, к исходу месяца, и к исходу месяца.

— К сроку, владыко.

— На Волге был?

— Был.

Он не спросил где. Он и в июле не спрашивал.

— Ну и Бог с тобой, — сказал старик. — Садись. Отец прислал?

— Прислал.

— С чем?

Я сказал с чем, и сказал прямо. Вилять перед ним было и глупо, и накладно: он выслушивает виляние до конца и потом называет его вслух.

Мне нужен двор при обители. В Симонове. Двор под литейное дело: яма, горн, кузня, жильё для двух мирских работников. Работники не мои и не монастырские, а великого князя, и корм им от казны.

— Литец, — сказал Иона. — Тверской?

— Тверской, владыко. Сын Микулы Кречетникова.

— Слыхал про такого. Только вот он у Бориса Александровича колокола не льёт.

— Не льёт, — согласился я. — И не будет.

— А сын?

— А сын будет.

Старик сидел, положив руки на колени. Пальцы у него были длинные и очень белые.

— Ты мне, Иване, скажи прямо. Тебе от обители что надо: место или тарханная грамота?

Вот тут я понял, что он всё уже сосчитал, и сосчитал раньше меня.

— И то и другое, владыко, — сказал я. — Медь на Руси вся привозная. Своей меди нет нигде, вся идёт немецким торгом да литовским. Купец берёт её с пошлиной, а обитель нет. Разница на пуд невелика, а пудов надо много.

— Стало быть, ты хочешь моей льготой возить свою медь.

— Хочу.

Он посмотрел на меня долго.

— Ишь, — сказал он, и в этом слове было столько же отцовского, сколько бывает у двух стариков, много лет доканчивающих фразы друг за друга.

— Владыко, — сказал я. — Ты меня выслушай про колокола.

— Про колокола слушаю всегда.

— Большие колокола у нас или привозные, или льют приезжие фрязи. И всякий раз это деньги, и всякий раз ожидание, и всякий раз чужая милость. Ты посылаешь, торгуешься, ждёшь два года. И то, что придёт, тебе делали чужие руки за чужую цену.

— Так.

— А будет свой литец. В своей обители, при своей яме. И тогда ты не посылаешь никуда и ни у кого не просишь.

Иона молчал.

За окном звонили к вечерне, у Ивана Лествичника, и звонили нехорошо, я это услышал впервые не как звон, а как работу.

— Сколько ему лет, литцу твоему? — спросил старик.

— Восемнадцать.

— Восемнадцать, — повторил Иона. — А тебе семнадцать.

Он поднялся и подошёл к окну, и я поднялся тоже.

— Симонов, — сказал он. — Я там начинал, Иване. Тому уж лет пятьдесят с лишком. Меня туда мальчишкой привезли, и я там первые годы спал в поварне, потому что в келье места не было.

Он постоял.

— Место дам. Двор дадут, там гостиный двор большой и слобода при нём. Мирских работников у них полторы сотни, двое лишних никого не удивят. И грамоту дам, только не тебе, а обители, как оно и водится.

— Благодарствую, владыко.

— Погоди благодарствовать. Я с тебя возьму.

— Возьмёшь что?

Иона повернулся.

— Колокол. Не в обитель. В Успенский.

Я посмотрел мимо него, в окно, туда, где стояли подпорки.

— Собор ветх, — сказал старик спокойно. — Я это знаю лучше тебя, я под ним служу. Его перекладывать надо весь, и на это ни у меня, ни у отца твоего ныне нет ни денег, ни мастера. А колокол я поставлю. Колокол людям слышен, Иване. Люди приходят на голос, а не на стены.

— Большой?

— Большой. Какой сможет.

Я стал считать и сосчитал быстро.

Медь. Олово, которого всегда кладут мало, потому что дорого. Яма. Форма, которая сушится