Иван Великий - Михаил Шерр

никуда не денется. Пострижём, это право в тот же час перейдёт на сына целиком. А сын в Литве, при Казимире, на его кормлении и под его рукой. И станет у короля не беглый княжич, а единственный на свете серпуховской князь. Знамя готовое, только древко приделать.

Он слушал не перебивая. Он понял всё это на третьей фразе, а дослушивал из вежливости.

— Ловок ты стал считать, — сказал он. — В шестнадцать лет.

— В семнадцать.

— В семнадцать, — он покивал, соглашаясь. — Твоя правда, я про сына не подумал. Я про себя думал.

Он встал и прошёлся до окна.

— А ты подумай теперь и про меня, — сказал он. — Тяжко мне тут, княже.

Вот тут я и спросил то, за чем шёл.

— Чего ж тебе тут не сидится, дядюшка? Двор у тебя свой. Кормят. К обедне ходишь. Люди на крыльце стоят, в посажёные отцы зовут. Иной вольный так не живёт. Чего тебе под клобук?

Он повернулся от окна.

— Тяжко, — сказал он. — Ты слушай, что говорят, а не что видишь. Всё равно тяжко.

— Отчего тяжко?

— Оттого, что всё кончилось, — он сказал это без надрыва, буднично, как говорят о погоде. — Сын у Казимира и мне уже не сын, он королю служит. Жена там же. Малых моих взяли со мною вместе, и где они, я не знаю второй год и не узнаю. Земли нет. Службы нет. Мне сорок лет, Иване, и делать мне до смерти нечего совсем. Совсем. Ты этого слова не понимаешь, а я его второй год каждое утро понимаю заново.

Он помолчал.

— И соглядатаи твои едят поедом.

— Какие соглядатаи? — спросил я. — Мои?

— А чьи? — сказал он. — Ты у брата моего соправитель? Ты. С сорок восьмого года Великий Князь и подписываешься на грамотах вторым. Стало быть, и они твои так же, как его. Приставы-то ладно, приставы люди служилые, им велено. А эти ходят и слушают, кто ко мне пришёл да что сказал, и всякое слово моё уносят. Тяжко мне, княже. Дюже тяжко.

Он был прав кругом, и по существу, и в общем, и отвечать на это надо было одно из двух: или отпираться, или принимать.

— Мои, — согласился я.

Дальше я говорил сам, и говорил своей волей, и оглядываться мне было не на кого.

— Потерпишь, — начал я тихо и размеренно. — И будешь терпеть столько, сколько нужно. Сиди тихо, дядюшка. Сиди пока.

Он смотрел на меня и молчал.

— И чтобы в Серпухове твоём тоже было тихо, — слово «твоём» я выговорил отдельно. — Чтобы там о крамоле никто и подумать не мог. Ни о какой. Так им и напиши.

Он услышал это слово сразу. Он вздрогнул от него, как не вздрогнул от всего разговора, и это было единственное живое движение за всё утро.

Серпухова у него не было. Серпухов отписали на великого князя год назад, со всем, что в нём есть. Я знал это лучше него: ту грамоту я читал.

— Кому им? — спросил он тихо.

— Всем малым твоим. Кто там остался, тот и малый твой. Чтобы сидели как мыши. Даже тише мышей.

— А если не послушают?

— Тогда, дядюшка, я уже не посмотрю на то, что ты меня с братом из Мурома на руках вынес, — сказал я. — Не то что Углич. Вологда тебе раем покажется.

Слово это я сказал в сердцах, не выбирая. Выбрал его за меня кто-то другой, лет через пять, и в Вологду его повезут в железах именно после того, как в Серпухове не послушают.

Он постоял, потом сел на лавку и упёрся руками в колени.

— Крут ты стал, племянничек, — сказал он.

— Это ещё не крутость, дядюшка. Ещё не крутость.

* * *

Когда он ушёл, князь долго сидел, а после позвал своего человека.

— Слыхал?

— Слыхал. Крут становится не по годам.

— Не в том дело, что крут, — сказал Василий Ярославич. — Он мне сегодня чего-то не сказал.

— Чего?

— Кабы я знал, — князь потрогал шнурок на шее. — Он мне про Серпухов сказал «твой». Хоть и мальчишка еще, а зря такого не скажет.

* * *

Писали назавтра, при мне.

Человек его сидел на конце стола с бумагой, а дядя ходил по горнице и говорил. Писать письма он привык не своей рукой, это было видно.

Написали коротко. Кому, перечислили поимённо, вышло одиннадцать человек, и одиннадцать этих имён я все запомнил. Что писать, тоже вышло коротко: жив, здоров, содержат честно, ни в чём нужды нет. Государям Великиму Князьям Василию Васильевичу и Ивану Васильевичу служите верно и прямо, как служили мне. Обо мне не печальтесь и не думайте.

— И сидите тихо, — договорил дядя, — до времени.

Человек его написал.

— «До времени» вычеркни, — сказал я.

Оба на меня посмотрели.

— «До времени» — это значит, что время будет, — сказал я. — Они его и станут ждать. Год ждут, два ждут, а на третий кто-нибудь решит, что оно пришло. Пиши: сидите тихо. И всё.

Дядя посмотрел на меня долго.

— Вычеркни, — сказал он.

Грамотку запечатали при мне, и повёз её мой человек, а не его. На это он ничего не сказал, но заметил.

Время до Успенья в Угличе я потратил их на дело.

Наряд угличский (наряд — всё огневое: пушки, тюфяки, зелье, ядра) велел свести на двор и пересчитал сам. Вышло шесть тюфяков и одна пушка подлиннее, все кованые. Из шести два негодных: обручи сели, казна пробита. Зелья двенадцать пудов, и половина слежалась в камень, потому что держали его в сыром подклете.

Ядер каменных навалено было много, и все они лежали одной кучей.

Митрей ходил за мной и молчал, а когда я велел раскатать кучу и смотреть по стволам, потом стал разбирать за час всё разобрали. Из шести стволам ядра подошли к трём. К прочим не подошло ничего, потому что те стволы, под которые их тесали, тут давно не стоят.

Стены мне показывал старик из городских, сторож при житницах. Он помнил осаду и рассказывал охотно, как рассказывают старики, у которых главное в жизни было один раз.

Били по этому вот углу