Иван Великий - Михаил Шерр

Спасе, и служили о здравии Марьи, а не о моём. Это я и передал. Борис Александрович здоров и в разуме, разум у него твёрдый, а вот руки стали хуже, я заметил. Михайла растёт, ему четвёртый год, и его бережёт весь двор, потому что он один. Анастасия Александровна здорова.

Дарами обменялись. Я отдал всё по росписи: сукно ипрское, оба постава, серебро, сорок соболей и коней в наряде. Взял панцирь фряжской работы, чашу и трёх кречетов с сокольником.

— Кречеты каковы?

— Хороши, батюшка. Таких не видал.

Отец усмехнулся. У него это выходило одними губами, и по губам я уже читал лучше, чем читал бы по глазам.

— Он мне их двадцать лет не давал, — сказал он. — Ишь-ты.

Я рассказал про городовое дело: что стены каменные с напольной стороны и что их подновляли года три назад, и где именно. Про торг. Про то, сколько лодей прошло вверх по Волге этим летом, потому что боярин Шетнев назвал число трижды, и я его запомнил.

Про литейный двор я сказал в самом конце и сказал ровно так, как собирался. Хозяйственной мелочью, между прочим, вслед за лодьями.

— Смотрел я у них литейный двор, батюшка. Льют хорошо. Мастер там Микула Кречетников, ему за сорок, и он на всю Русь один такой.

— Знаю.

— Я у него двоих взял. Он сам дал. Один сын его меньшой, восемнадцати лет, литец, а второй при нём в помощниках, шестнадцати.

Отец не сказал ничего, и я положил на стол грамоту.

— Отпускные, батюшка. Борис Александрович велел написать при мне.

Он не мог её прочесть. Я знал это, идя сюда, и всё равно положил, потому что не положить было нельзя.

— Чти.

Я прочёл. Вслух, всё, от начала до конца, с титлом и с датой. И дошёл до того места, ради которого тесть и заставил дьяка писать при мне.

«…отпущены с нашего добра и держатся за московским государем великим князем Васильем Васильевичем».

За государем. Не за мной.

Я прочёл это своим голосом, в своей палате, отцу, и сам себе этим закрыл слово «мои» прежде, чем начал просить.

— Умён, — сказал отец. — Тесть у тебя умён, Иване. Ну и на что они тебе?

Вопрос был ровный, без нажима, как спрашивают про телегу.

— Изба нужна, батюшка. Оружейная. Ставить думаю зимой. Кузнецы у нас есть, а лить некому: при казне двое, и обоим за шестьдесят.

— Изба, — повторил он. — А корм им откуда?

— Хочу при обители поставить. В Симонове.

Он повернул голову. Вот тут повернул по-настоящему, всем корпусом, и я поймал себя на том, что жду взгляда.

— В обители, — сказал он. — Ишь ты. Это тебе кто присоветовал?

— Никто.

— А зачем?

— Затем, что медь вся привозная, батюшка. Своей нет и не будет. Купец медь берёт с пошлиной, а обитель без пошлины. И затем, что в обители всё уже стоит: и кузня, и уголь, и подвоз, и дворы для мирских работников. Ставить надо одну яму.

Отец слушал.

— И затем ещё, — сказал я, — что при обители льют колокола, и никто не спросит, отчего там льют.

Он помолчал.

— А ты уж и об этом подумал.

— Подумал.

Он побарабанил пальцами по подлокотнику, и это у него означало, что разговор не кончен, а только начался.

— Теперь скажи мне, Иване, вот что. Зачем это тебе ныне?

Я ждал этого вопроса и приготовил на него ответ. И, приготовив, знал, что ответ слабый.

— Войны нет, — сказал отец, не дожидаясь. — Казимир в Пруссах увяз по горло, ему не до нас третий год. Орда не идёт. Наряд у меня стоит в Кремле, и его никто не считал надобным трогать десять лет. Я нынешним летом рать на Вятку послал. Ходила рать, воротилась ни с чем, а серебро ушло. Вот куда серебро ушло. Ты про это знаешь?

— Знаю, батюшка.

— Знаешь. — Он подождал. — Ну?

Я сказал первое, что было правдой.

— В июле, батюшка, через Оку прошла сотня. Не орда, а всего лишь сотня. Прошла сквозь сторожи, и никто её не видел, покуда она не стала на нашем берегу. Меня с того перелаза вынесли без памяти. Ты про это тоже знаешь.

Отец не шевельнулся.

— Я жив по случайности, — сказал я. — Устройство наше меня не уберегло. Сотня. Что будет, когда придут не сотней?

— Придут — встретим, — сказал он. — Всегда встречали.

— Встречали. И посад горел.

Это я сказал зря. Я услышал это, уже говоря, но остановиться было поздно. Отец выслушал это спокойно.

— Дальше говори.

Я сказал, что мастера ниоткуда не берутся. Микуле сорок, при казне двое стариков, и с ними уйдёт всё, что они знают, потому что записей у них нет и быть не может. Что мастер растёт двадцать лет, и учить его надо не тогда, когда враг под стенами, а за двадцать лет до того. Что нынешний год для этого не хуже и не лучше любого другого, а лучше он тем, что он есть, а следующего может не быть.

Я говорил хорошо. Складно и по делу.

И, говоря, видел, что отца это не берёт. Он слушал ровно, не перебивая, и слушал так, как слушают заготовленное. За тридцать лет ему заготовленного натаскали столько, что он это различал, как хороший ключник различает недовес рукой, не глядя на весы.

— Складно, — сказал отец, когда я кончил. — И всё правда, я чую.

— Правда, батюшка.

— Правда, — согласился он. — А не то.

И тогда я сказал ему.

— Пушки, отец. Свои. Поставить их и на стены, и в поле. И ручниц, много. Столько, чтобы степь усмирить навсегда. А потом Смоленск вернуть. И Киев.

В палате стало очень тихо.

Я не готовил этих слов. Я готовил другие, я их даже разложил по порядку ещё в дороге, на воде, между Калязином и Угличем. А сказал эти.

Отец сидел прямо. Лицо у него было то же, что и всегда, и по лицу его нельзя было прочесть ничего, потому что читать там было нечем. Но руку с подлокотника он снял.

Он молчал долго. Так долго, что я успел пожалеть.

— Навсегда, — сказал он наконец.

Он воюет двадцать