Иван Великий - Михаил Шерр

Митрея я взял под стволы. Первый его московский год уйдёт на митрополичий колокол. И никто его о том не спросит, ни я, ни митрополит.

— Согласен, владыко, — сказал я.

— Знаю, что согласен, — сказал Иона. — Ты бы и на два согласился.

Он проводил меня до дверей и на пороге благословил во второй раз.

— Приводи своего литца, — сказал он. — Обитель его примет.

Я поклонился и вышел.

Слово «примет» я услышал, но услышал не так, как надо было. Понял я его много позже.

Гонец пришёл в тот же вечер.

Я был на дворе, у конюшен, и смотрел, как Митрея с Антипом устраивают на ночь. Митрей стоял и слушал конюшего внимательно, а Антип держался за его рукав и озирался.

Ворота стояли открытые: время было не позднее, до запора ещё оставалось.

Конь внёс его в ворота из последних сил, с белой мордой. Гонец был свой, коломенский, я его знал в лицо. Он свалился с седла раньше, чем конь встал.

— К государю, — сказал он, и голоса у него не было.

Отца подняли из-за стола. Он вышел в сени, и я вошёл следом, и в сенях набилось человек десять, и никто не сел.

— Сказывай, — сказал отец.

— От князя Юрья Васильевича, из Коломны, — гонец дышал коротко, через раз. — Татарове за рекой. Сторожи с той стороны пришли третьего дня и вчера, все. Идут ко бродам. Числом сказывают тысяч десять, а того никто не считал.

В сенях стало тихо.

— Далеко? — спросил отец.

— Два перехода. К третьему будут на реке.

Отец кивнул. Вот так, как кивают на новость, которую слышали двадцать раз.

— Что князь Юрий пишет?

Гонец полез за пазуху, но грамоту не достал: помнил наизусть.

— На словах велено. Брату сказать, — он повернул голову ко мне. — Брате господине, приди в Коломну. Орда идёт.

Глава 14

Отец не пошевелился. Не государю Великому Князю бьёт челом князь Юрий Васильевич, а брату. Ему шестнадцать лет, это первое его лето со своим стягом, и он зовёт старшего брата.

Это услышали все, кто стоял. Я услышал тоже и понял, что мне это будут поминать долго, и ему тоже.

— Чья орда? — спросил я.

— Царевичева.

— Какого царевича?

Гонец замялся. Имя было ему трудно, он его, видно, слышал два раза и оба раза от чужих.

— Мазовша, — сказал отец.

Он сказал это раньше, чем гонец открыл рот, и сказал негромко, сидя, никому.

Гонец кивнул.

— Так, государь. Мазовша.

В сенях никто не сказал ничего. Я стоял и вспоминал июль. Перелаз, сотню, воду, чужое лицо в трёх шагах, которого я не запомнил. Он ушёл за реку тогда, и я даже не спросил, кто там был. Мне было не до того: меня везли в шатёр без памяти.

Эти недели он не собирал войско, а ездил по кочевьям и рассказывал.

— Он у меня посад жёг, — сказал отец.

Больше он про это ничего не сказал ни в тот день, ни после.

Я стал спрашивать гонца, потому что спрашивать было надо, а больше было некому. Звали его Ондрей, был он от коломенского воеводы, а не от брата, и грамотку вёз воеводскую; Юрьево слово ему передали изустно, отдельно, уже в седле. Шёл он на подставах, менял коней трижды, вышел позавчера в полдень.

— Кто видел?

— Сторожа видела, государь. Наши, из-за реки. Двое пришли, третий остался глядеть.

— Где стояли?

— В поле, у Чуровых могил, — сказал он и посмотрел на меня, не знаю ли я. Я не знал. — Оттоль до реки вёрст двести.

— Пыль давно стоит?

— С полудня и до вечера, и назавтра с утра. Оттого и говорят, что орда.

Вот это была правда, и очень неприятная. Сторожа считает по пыли, а пыль от двух тысяч коней и от восьми тысяч выглядит одинаково: стоит и стоит. Сколько там на самом деле, узнают на реке.

Зато другое сходилось.

Ватагу сторожа не видит и видеть не может. Сотня идёт ночами, поит коней порознь, к воде спускается по одному и пыли не даёт. В июле никто ничего не проспал. Бере́г устроен против орды, а против сотни он слеп. Я это знал за пятьсот лет до того, как меня по этому месту ударили. Орду сторожа видят всегда. Тысячи коней не спрячешь.

Двести вёрст. Орда с заводными идёт по тридцать верст день и быстрее не пойдёт: коней надо поить и кормить, а трава в конце августа уже не та. Значит, семь дней. Двое из них гонец уже съел.

Пять дней. Может, шесть.

Ондрея увели кормить. Он шатался и держался за косяк, и я велел, чтобы его положили спать и не будили до вечера.

Отец сидел ещё немного, потом встал сам, без руки.

— Созывай, — сказал он Патрикееву. — Всех кто в городе.

Сидели в тот же день, ввечеру, в малой палате.

Собрали тех, кто был в городе, и в городе оказалось больше народу, чем я думал. Конец августа, Госпожин день прошёл (Госпожин день — Успение, пятнадцатое августа), пост кончился, но все по вотчинам разъехаться ещё не успели.

Патрикеев сел ближе всех к отцу, как всегда. Василий Иванович Оболенский сел против него, тяжело, с палкой между колен. Басёнок у окна, на том же месте, что и в прошлый раз. Ряполовский, старший из трёх. Ховрин. Челяднин. Бородатый сел с краю, с чернильницей у пояса, и весь вечер писал. Стрига пришёл последним и сел, не выбирая места.

Ощера стоял у дверей и не садился, потому что ему там и место. Отец велел сказать про весть, и сказал я, второй раз за день. Говорить было нечего: двести вёрст, пыль, имя.

На имени палата шевельнулась вся разом. Второго июля пятьдесят первого года Мазовша пришёл к Москве внезапно. Сторожи его не упредили вовсе, отец был в отъезде за Волгой, в городе сидели мать, митрополит Иона и рать, какую успели собрать. Посад выгорел за один день, весь. Ночью татары ушли сами, никем не гонимые, и почему ушли того до сих пор не знает никто.

Летописец